– Ну… – пожала плечами. – Если тебе хочется, поезжай. Тем более тут у тебя и вещей нет, а завтра уже на учебу надо идти.

– Угу, – Алла снова кивнула с неохотой, и взгляд у нее на тот момент выглядел жутко подавленным. Словно она во мне увидела предательницу. Мне и самой дурно сделалось, но отступать было нельзя. Мы должны пройти через это: боль, обиды, недопонимание. Я убеждена, что поступаю правильно.

– Чай-то хоть выпить можно? – спросила затравленным голоском дочь.

– Конечно, могу и бутерброд сделать.

– Аппетита нет, буду только чай.

Алла просидела с нами в итоге минут десять от силы, и это время показалось пыткой. Мы все молчали. И только Глеб отошел позвонить, как дочь подорвалась со своего места, будто устала находиться с нами. Она суетливо вышла в коридор, я следом за ней. А уже на пороге, все же уточнила:

– Все нормально?

– Ты теперь с ним? – хмуро кинула реплику Алла, поджав от обиды губы.

– Да, – не стала скрывать я, да и смысла не было. – Глеб помог мне, и он хороший. Мне с ним комфортно.

– А как же… – она склонила голову и вся будто осунулась. – Папа?

– У него своя жизнь, Алла. Новая жена и все такое.

– Какие вы простые! – пискнула дочь, и следом так горько усмехнулась, будто происходящее ей душу разрывало.

– Алла, ты не маленькая уже, должна…

– Ничего и никому я не должна, – буркнула она, и, дернув ручку, выскочила в подъезд. Я хотела остановить ее, поговорить, но понимала, что в очередной раз просто позволю собой манипулировать. Нужно оставаться сильной, дать понять, что это я нужна Алле, а не она мне.

Вздохнув, вернулась на кухню и еще какое-то время провожала дочь взглядом из окна. Она шла медленно по тропинке, пнула какой-то коробок, видимо психовала. А затем уселась на лавку и расплакалась. Тут мое родительское сердце тоже сжалось, все-таки какой бы Алла не была, она моя дочь. Единственная. И как я могла спокойно смотреть на нее такую? Нет, конечно. Внутри меня ломало, лихорадило, било под дых, происходящее было вне моего характера.

– Отойдет, – вдруг рядом появился Глеб. Он дотронулся до моего плеча, и совсем по-свойски притянул к себе. Я уткнулась к нему в грудь, но не заплакала. Слез уже не осталось, только усталость.

– Отойдет, – скупо кивнула.

– Что там с Федей-то? – как бы невзначай поинтересовался Троцкий.

– Сердцем плохо стало.

– Я даже знаю почему, – усмехнулся Глеб. Я отринула от него, с удивлением взглянув сверху вниз. Все же он был на две головы выше меня, да и шире в плечах. Такой грозный, суровый как медведь. Но при этом с ним было безопасно и комфортно.

– И почему же?

– Недавно сменилась верхушка налоговой инспекции. Туда поставили нового руководителя, ну а он в свою очередь заинтересовался некоторыми фирмами.

Я обомлела, смотря широко открытыми глазами на Глеба.

– И среди них… фирма Феди?

– Ее там не было, но я подумал, что стоит тебе помочь, – на губах Глеба сверкнула опасная улыбка.

– Ты… что-то имеешь на него?

– Боже упаси, – отмахнулся Троцкий, закатив глаза. Казалось, сама мысль собирать компроматы на Федора, ему претила. – Я всего лишь подкинул пищу для размышлений. Тем более, скажу тебе так, мало у какой строительной фирмы, нет откатов или фирм, через которые они обналичивают бабки.

– Он… разорится? – эта мысль не то, чтобы бы испугала меня, скорее прозвучала неприятно. Я почувствовала себя какой-то… стервой что ли. С другой стороны, со мной ведь тоже поступили плохо? Почему я должна переживать теперь о судьбе Феди и его бизнеса? Да и не потонет он, не тот это человек.

– Вряд ли, – согласился с моими предположениями Глеб. – Хотя смотря насколько грешен Латыпов. Я знаю случаи, когда проще было закрыть фирму, чем покрыть все штрафы. Кстати, об административном, о каком суде речь? Я мельком услышал…

– Ах, это, – я вздохнула, и решила рассказать обо всем Троцкому. В конце концов, мне нужно было с кем-то посоветоваться. С кем-то не посторонним, а ему я доверяла. Плюс Глеб умный, знающий, всяко больше моего.

Минут десять я вела свой монолог, а Троцкий молча слушал. История вышла не особо приятная, некоторые моменты было вспоминать особенно стыдливо.

– Ситуация, однако, – нахмурив брови, Глеб вернулся к столу, налил с графина стакан воды и за раз осушил его. Потом повернулся ко мне, и твердо сказал. – Подавай в суд, Ксюша. Ты заберешь у него как минимум половину имущества. А с другой, он точно потонет.

– Ты думаешь, я… выиграю?

Глеб хищно улыбнулся, затем вдруг приблизился ко мне, положил руки на мои бедра и резво дернул на себя. Я уперлась ладонями в его грудь, и отчего-то смутилась такого прямого, жадного взгляда, направленного на меня.

– Иногда не обязательно выигрывать, дорогая, – ухмыльнувшись, он наклонился к моим губам, заставив сердце волнительно сжаться. – Порой даже сама играть приносит непередаваемое удовольствие.

– А какие игры тебе нравятся? – я ответила ему не как та Ксения, которая столько лет просидела затворником дома. А как молодая, задорная дама. Совсем как в дни юности, когда впервые идешь на свидание и не знаешь еще, чего ожидать от парня, что тянется взять тебя за руку.

– Чуть позже покажу, – и больше ничего он не сказал. Лишь впился в мои губы своими, а я и не смогла сопротивляться его объятиям и нежным поцелуям. Между нами что-то зарождалось, что-то такое, отчего в моей душе одновременно поселился страх и желание никогда не останавливаться.

Глеб был пропастью, в которую теперь уж точно, я захотела нырнуть. Его тьма окончательно меня захватила.

Дыхание рваное, пульс частил, возбуждение давно отдало, упираясь в ширинку брюк. Черт знает, что творилось со мной рядом с этой женщиной. И поцелуи выходили какие-то дикие, пламенные, обжигающе горячие. И мало их, до одури. Казалось, что даже после секса, мне захочется еще. Как в юности. Настолько штормило, аж искры из глаз.

И вот уже моя рука зарывается в волосах Ксюши, наматывая их на кулак, и откидывая ее голову назад. А она и не против, лишь тихонько постанывает, губы закусывает от нескрываемого удовольствия. Такая сладкая, что я не выдерживаю, впиваюсь зубами в нежную кожу ее шеи. Вожу языком, слегка посасывая, стараясь не оставлять следов. Все-таки не дети мы. И так хорошо от этого, от осознания, что эта женщина почти моя. Что годы ожидания не прошли даром.

Да, ревную. Как болван ревную. Как мальчишка какой-то. Но это даже где-то подстегивает. Со мной давно такого не было. Словно вместо вен провода, которые шалят током. Мне кажется, я уже был в шаге пойти и всадить Феде, сказать, чтобы навсегда он и его семейка забыли номер Ксюши. Потом выдохнул и прикатил сюда. К ней. И вот сорвался. Расплавился. Опьянел от близости, от жажды целовать, пока не задохнемся.

– Глеб, – шепчет она мое имя, и звучит оно так по-особенному, что меня накрывает новой волной возбуждения. Похоть зашкаливает, охота сорвать к дьяволу ненужную одежду, усадить Ксюшу на стол, раздвинуть ее ноги и всадить по самое “не хочу”. Но сдерживаюсь… Пока сдерживаюсь.

– Глеб, погоди, – она ерзает в моих объятиях, а я лишь сильнее впиваюсь пальцами в ее ягодицы. Упругие. Женственные. Обтянутые дурацкими шмотками.

– Да я и не спешу, – с неохотой отрываюсь от Ксюши. Смотрю в ее глаза, на то, как грудь ее часто вздымается. Мило. Черт возьми, это выглядит слишком мило. Ксения отводит смущенный взгляд в сторону, облизывает опухшие от поцелуев губы, и снова впивается в меня своими ангельскими глазами.

– Мне кажется, мы немного торопимся, – сглотнув, говорит Ксюша. А затем отходит к столу, и начинает убирать посуду в раковину. Я же в свою очередь обвожу взглядом ее тонкую фигурку, плечи, талию, бедра. Аппетитно. В целом, в ней все меня устраивает. Даже вот эта ее робость, желание подождать. Что-то в этом есть, такое – заводящее.

Правда, я все равно подхожу к Ксюше сзади, стою несколько минут, затем пристраиваюсь ближе и дурею от ее запаха: спелой клубники. Наркотик, ей богу.