Это было так странно, и так приятно одновременно.

Я чувствовала, в каком нетерпении был Глеб, в таком же была и я сама, готовая на все, так у меня рядом с Троцким отключился рассудок уже во второй раз. А потом снова нас прервали, как и тогда – телефонным звонком. Рукой я нащупала на столе мобильник, который выскочил из кармана моей юбки, и даже вызов приняла, не глядя, как непристойная девица какая-то, которая хочет еще и еще, наплевав на целый мир.

– Мам! – в трубке раздался обеспокоенный голос Аллы.

У меня вмиг все обрушилось: я запереживала, заерзала и оттолкнула Глеба. Он шумно выдохнул, облизнувшись. Разгоряченный, а в глазах такое пламя, что я себя ощутила самой желанной женщиной в мире. Всего один какой-то взгляд, и самооценка у меня улетела до космоса. Вот это да…

– Мама, – напомнила о себе дочь.

– Да, я… я слушаю, – кое-как проговорила, и стала поправлять блузку, смутившись того, что творю. Бесстыдница. Мы же в офисе. На работе. Мы даже не были ни на одном свидании. Нет, надо как-то иначе перестроить наши отношения.

– Отца в больницу забрали, – как обухом по голове обрушила Алла. – Ты можешь приехать?

– Федю? В больницу? – в каком-то шоковое состояние пробормотала я.

– Да, – в трубке раздался всхлип. – Что-то с сердцем. Мам, я тут сижу, они ничего не говорят, мне страшно. Вдруг папа умрет…

И я больше на автомате ответила:

– Вызываю такси.

Сбросив вызов, я посмотрела на Глеба, решив, что должна ему рассказать. Да и в целом, мне не хотелось от него ничего утаивать. Если планирую с ним что-то построить, пусть даже не сильно серьезное, то стоит начинать с честности.

– Федор попал в больницу, – вздохнув, сообщила я. Взгляд скользнул на сиротливо валявшуюся пуговицу, которую оторвал в порыве страсти Троцкий, и к моим щекам вновь прильнул жар.

– Что с ним? – сухо спросил Глеб, усаживаясь в свое директорское кресло.

– Не знаю, Алла не поняла, она там, в больнице сидит одна.

– Одна… – сам себе повторил Троцкий, с губ его сорвался ироничный смешок. Порой я терялась, что в голове у этого мужчины. Он выглядел слишком закрытым, сам себе на уме, и казалось, не планировал делиться.

– Мне нужно поехать, ты… – помявшись, я сглотнула. – Не столько к нему, сколько к дочке.

Между нами возникла пауза. Такая натянутая, словно стрела, которая вот-вот сорвется и разорвет сердце. Затем, я поспешила добавить, желая сгладить эту ситуацию.

– Хочешь, поедем вместе?

Глеб кинул на меня такой леденящий взгляд, что мне сделалось не по себе, и даже ноги показалось стали ватными, какими-то неподъемными.

– Еще я к твоему бывшему не ездил. Езжай одна, – он схватил бумаги, ручку, и с видом серьезно занятым, начал разглядывать то, чем занимался до моего появления.

– Я не могу оставить Аллу, – виновато произнесла, ощутив болезненный укол под ребрами. Будто совершу ошибку, если прямо сейчас уеду. Хотя, конечно, со стороны оно выглядело, мягко скажем странно: моя семья меня растоптала, а я по их первому требованию помчалась. Другая бы послала, включила режим равнодушия, но я не могла. И дело было не в тяги к семейным узам, а к тому, что я человек такой – сердобольный. Плюс Алла только пережила одно потрясение, теперь снова.

– А я что прошу ее оставлять? – хмуро процедил Троцкий, не поднимая взгляда.

– Нет, – покачала я головой.

– Ну, вот и поезжай, в чем проблема? Заодно узнаешь, как поживает мудак, который тебя ударил. Это же так умно, – съязвил Глеб, хмыкнув. – Подставить правую щеку, если в левую уже врезали разок.

И вроде сказал он это ровным голосом, но его слова при этом отозвались во мне обидой. Будто я какая-то жертвенница, которая не может определиться чего хочет. Это как те женщины, которых бьют, а они думают, что их любят и муж измениться однажды. И вот так дерзко, хладнокровно Глеб поставил меня на одной черте с ними. Хотя я боялась Федора, мстила ему, и не планировала отступать. Несмотря ни на что.

Может, конечно, Глеб это и специально произнес, чтобы напомнить мне об унижении на той парковке, о боли, что я испытала, когда меня выставили за дверь с двумя пакетами одежды. Но все равно мне сделалось неприятно.

– Я не вернусь к мужу, если ты думаешь, что это так. И доведу свой план до конца, с тобой или без тебя, Глеб.

Он только поднял голову, оторвав взгляд от проклятых бумажек, как я резко развернулась и выскочила из кабинета. А затем схватила куртку, покинув офис.

Пока ехала, все мысли крутились вокруг Глеба. Он, правда и сам вдруг позвонил, но я не ответила. Не хотела с ним говорить. Троцкий мне, действительно, нравился и уж в чьих, а в его глазах, я желала казаться какой-то… не знаю, идеальной что ли. Ведь именно такой я себя чувствовала, когда его губы касались моих, а крепкие руки сжимали в страстных объятиях. И то, что он меня опустил, так задело, что я едва не разревелась в такси.

В больнице, меня чуть под отпустило. Да и там не до сердечных дел было. Алла ждала в кардиологии, вся бледная как мел, зареванная. Она тут же кинулась ко мне, и давай причитать, что любит нас с отцом, а следом по новой извиняться.

– Алла, успокойся, – оторвала кое-как от себя я дочку.

– Вот тот врач нас принял! – она показала на седоволосого мужчину в белом халате, который о чем-то говорил с молодой медсестрой.

– Доктор, – мы подошли к нему вместе с Аллой. – Подскажите, Федор Латыпов, что с ним?

– Давление слишком высокое скакануло, – устало сообщил врач. – Но сейчас уже нормально, мы нормализовали состояние пациента.

– А дальше? Папу отпустят? – пискнула Алла взволнованно.

– Его покапают, обследуют: посмотрят кардиограмму, подберут гипотензивную терапию, обследуют почки и надпочечники, ну а потом, если все будет хорошо, отправят домой.

– Все… так серьезно? – тихонько пробормотала я, не разбираясь во всех этих тонкостях.

– Да нет, это обычная процедура. Господин Латыпов видимо перенервничал. Бывает, – отмахнулся врач. – День, ну два максимум, подержим и отправим гулять. Не переживайте.

– Нам можно к папе?

– Да, почему нет? – пожал плечами мужчина. Затем сказал номер палаты и удалился по своим делам.

– Пошли, – потянула Алла. Но я вспомнила слова Глеба и решительно покачала головой. Мне нечего делать у Федора, мы с ним враждуем, да и о чем говорить? О здоровье спрашивать? Про бизнес? Или что? Нет, нет. Лучше я потом у дочки узнаю, главное кризис миновал, Алла успокоилась, можно выдохнуть.

– Ну почему, мам? – взмолилась дочь. Да так жалобно еще посмотрела, словно я живодерством занялась.

– Мы с твоим отцом – чужие люди. Я не хочу.

– Вы – не чужие. Мам! Ты не права! Вы столько лет вместе прожили! – не унималась она. – Сейчас же такой шанс! Идеальный просто!

– Какой еще шанс? – опешила я, не понимая, к чему она клонит, и что это за загадочная улыбочка заиграла на ее лице.

– Подвинуть Соню! – потирая руки, заявила воинственно Алла. – Я ей не звонила, она вообще не знает, что папа в больнице. Так что ты сможешь с ним по душам поговорить, поухаживать. Ну… что я тебя учить, что ли буду?

Несколько минут я стояла в каком-то диком оцепенении. Как на такое реагировать? Эта поддержка нужна была мне в тот вечер, когда Федор устроил знакомство со своей молодой подружкой. Теперь же от одной только мысли про воссоединение семьи – мне делалось противно, аж до тошноты. Наверное, и Алла заметила, как искривилось мое лицо, поэтому спросила:

– Мам, ну ты чего?

И я, вспомнив всю ту боль, то равнодушие дочери, вдруг произнесла:

– Когда твой отец меня выгнал, ты улыбалась Соне. Хотя ты – моя дочь. А дети всегда должны быть на стороне родителей.

– Ну я же извинилась, – обиженно надула губки Алла, словно ее извинения могли исправить что-то, да в них и толку-то на данным момент было мало. – Тогда это все Андрей, эмоции, глупость какая-то.