— Бабушки и дедушки, родители её погибших родителей, — рассказываю. — Обычные, живут на пенсию плюс подрабатывают кто где. Лана им помогает, в Балашиху к ним ездит. Лекарства покупает, старые ведь они уже, детей потеряли, так еще бабушка по линии отца перевела все деньги мошенникам, в больницу попала. Логично помочь им всем, деньги перевести и лишить финансовые проблемы, так разве кто примет? Старики явно такие же гордые, как и сама Лана.

— Да уж, — брат качает головой, — деньги деньгами, брат. Сначала нужно отношения наладить, а потом уже и финансово помогать. Раз Лана близка со своей родней, то ты действуй через них. Надо познакомиться, наладить отношения, показать себя с лучшей стороны. Они сами на Лану воздействуют. Сам не заметишь, как в ЗАГС согласится пойти.

— Умный ты какой, Тимур, — подтруниваю над братом, понимая, что он во всем прав, но не поддеть не могу: — Раз такой умный, чего сам с Асей не разобрался? Не выяснил ничего?

Тимур чуть не переламывает пальцами карандаш, который крутит в руке, и смотрит нахмурив брови.

— Я не хочу о ней говорить. Почему мы вообще этой темы коснулись? О твоей же Лане говорили.

— Да, о Лане, верно, — соглашаюсь, решив не трогать болевую точку брата. — Между прочим, именно к родне в Балашиху уехала Лана тогда, когда я считал, что она в Европу с Ахрамеевым укатила.

— Вот как? Я смотрю, хорошо тебя обработали, со всех сторон мать выставила твою Лану виноватой. Она заигралась в бога, не находишь? — зло стискивает зубы, глядя в окно, я задумчиво киваю.

— А ты веришь в карму, брат?

— В карму? О чем ты?

— Веришь, что можно безнаказанно творить такие вот вещи, и ничего не будет? Она же и стариков обидела. Тех мошенников тоже подослала, которые развели бабушку Ланы на деньги. Бабуля им триста тысяч перевела. Для кого-то копейки, а для них — целое состояние.

— Не верю я в карму, брат, — Тимур вздыхает и не сводит с меня серьезного взгляда. — И в бумеранги не верю. Иначе не было бы в мире инвалидов и бедняков, а богатые преступники не избегали бы наказаний. Зато я верю в восстановление справедливости и в то, что каждый — творец своего счастья. Так что поезжай к Лане, брат, знакомься с родней, помогай им. А я прослежу, чтобы мать больше не трогала их. Предоставь это мне. И еще — я больше не хочу слышать, что ты выходишь из общего бизнеса и отказываешься от акций. Мать и отца в этом вопрос на себя беру, а ты занимайся своей семьей. Я рад, что ты узнал всё о Лане, и желаю вам счастья.

— Спасибо тебе, Тимур, я реально хочу заняться Ланой и нашим будущим, а если буду еще ждать проблем от матери или отца, свихнусь. Тем более Лане сейчас нельзя нервничать.

— Давай, брат, береги Лану и ребенка, береги свое счастье.

Мы с братом обнимаемся, и я чувствую в нем некую тоску по несбыточному, но ничем не могу помочь. Он наглухо закрылся насчет своей этой Аси, мне всячески помогает, а свое счастье устраивать не хочет.

Упрямый. Разве не видит подвоха во всей этой ситуации?

Впрочем, брат сам разберется, а я, довольный тем, что уже успел сделать, еду к Лане домой, предварительно убедившись, что она никуда не уехала, и застаю на пороге квартиры в фартуке и с кухонным полотенцем в руках.

Из квартиры несется умопомрачительный аромат выпечки. У меня словно крылья за спиной вырастают. Надо же! В кои-то веки сдвинулись тектонические плиты. Она меня ждала, даже что-то испекла. Да только по выражению лица понимаю, что Лана мне не рада. Я ошибся, никто меня тут не ждет. Сразу же опускаю букет, купленный в салоне, бутонами вниз, с вопросом в глазах гляжу на нее.

— Пустишь в гости?

— Извини, Ром, ко мне бабушка с дедушкой едут. Я вас пока еще не готова знакомить… Ты прости, что сразу не сказала, не надо было приезжать.

Позади меня со скрипом открываются дверцы старого лифта, слышатся шаги, и вскоре раздается бодрый женский голос.

— Ладушка, а ты что кавалера на пороге держишь?

Лана

— Еще чайку, Рома? — бабушка так мило улыбается, а у меня сердце щемит.

Она правда искренне считает Рому моим распрекрасным женихом, отцом ребенка, уверена, что мы вот-вот поженимся.

Я, естественно, не скрывала от своих близких, что жду ребенка.

Вот только про отца всей правды не сказала. Придумала, что он уехал по делам бизнеса, но, как только вернется, мы поженимся.

Сейчас я ничего не успеваю рассказать Роману, только глазами умоляю его помочь.

Он, конечно, легко мне подыгрывает. Обвивает меня за талию, прижимает, целует в висок, в щеку.

Потом помогает мне накрыть на стол, общается отлично. Подтверждает, что у него были дела, уезжал, увы, меня с собой взять не мог, переживал, зато теперь…

— Я готов сыграть свадьбу хоть завтра, от вашей внучки всё зависит…

— Ладушка, ну что же ты? Конечно, ребеночка надо в браке рожать, это правильно. А мы со своей стороны благословляем, да, дед?

— Мать, ну ты это… — дедушка всегда немногословный, а бабулю по привычке зовет «мать». — Пусть Лана сама решает.

— Что решать? Малышке нужен отец, законный папа. Это правильно, — бабушка даже нахохливается оттого, что считает себя правой.

— Я пойду еще чайник поставлю, — встаю, Рома встает следом.

— Я помогу.

— Идите, идите, помогайте. Чай вкусный, мы с дедом еще выпьем, пироги надо есть…

Выхожу на кухню, чувствую, как руки дрожат.

Рома подходит близко, но не наглеет. Не трогает меня.

— Почему Ладушка? — задает вопрос, осторожно касаясь моей руки.

Я наливаю воду в чайник, ставлю его, включаю.

— С детства так зовет, придумала для меня поговорку смешную, Лана-Лана-Ладушка, пышная оладушка. Я пухленькая была. Она так со мной играла в ладушки. Я любила.

— Ладушки?

— Да, ладушки, ну, обыкновенные. Ладушки-ладушки, где были, у бабушки, не помнишь?

Рома смотрит так странно. А я холодею. Неужели его мать не играла с ним в самые простые детские игры? Я думала, что она жестока только с неугодными ей избранницами сыновей, но, оказывается, дело еще хуже.

— Я не знаю…

— Неужели не играл никогда?

— Нет.

— Да ладно?

Я выставляю ладошки.

— Давай покажу, повторяй, сейчас вспомнишь, играл! Все играют. Это для развития, дли моторики. В садах играют.

— Я в сад не ходил, у меня была няня.

— Ну, няни тоже играют.

— Няня была англичанка, она по-русски плохо говорила.

Я глазами хлопаю.

— А как же тогда? А ты?

— Я тоже плохо… Только года в три поняли, что я по-русски вообще не понимаю почти.

— А мама с тобой не разговаривала?

Вижу, что он хмурится, тушуется как-то.

— Только спокойной ночи иногда желала. Я ее мог днями не видеть.

— Она работала?

Головой качает.

Мне странно, я не понимаю этого. Зачем рожать детей и не заниматься ими? Не общаться. Мне даже немного жалко Романа. Сердце щемит и отзывается тоской и болью за маленького, брошенного мамой мальчика, никому не нужного, такого неприкаянного. Я начинаю понимать, почему он такой, мне всё становится ясно.

— Покажешь мне?

— Что?

— Эти… ладошки.

— Ладушки.

— Да, а то… во что я буду играть с малышкой?

Он собирается играть с нашей дочкой?

Я чувствую, как жар к щекам приливает. Мне сложно находиться рядом с Ромой. Я вспоминаю, что было между нами. Как мне было с ним хорошо. Как нам было хорошо рядом, вместе. Когда никто не стоял между нами. Как мы были счастливы тогда.

Его мать всё сломала.

Но и он тоже хорош. Поверив всей этой гадости.

Мне обидно.

Моя обида всё разрушает.

— Лана…

— Да, извини. Поставь вот так руки. Повторяй за мной. Ладушки, ладушки, где были? У бабушки.

Я показываю медленно, он повторяет. Наши ладошки соприкасаются. Я снова краснею.

— Ладушки, ладушки… — Рома улыбается. — Так мило, это всё?

— Нет, есть еще дальше, и надо делать быстрее, всё быстрее, быстрее.