— Надо лежать, ей нужен покой, как я уже и говорила. Ей нельзя нервничать, — говорит уже мне, и понятно без слов, что упрекает в нервозном состоянии беременной пациентки меня. — Вы же хотите сохранить плод?

Плод.

Против этого обозначения во мне всё восстает.

Не плод, а ребенка. Мою дочь!

— Я хочу, да, хочу, чтобы с малышкой всё было в порядке.

— Тогда можете поприсутствовать на УЗИ, желательно сделать, — говорит врач Лане, смягчаясь, — подходите на первый этаж, как соберетесь, ничего с собой брать не надо. Папочка тоже может пойти.

Лана вроде как хочет воспротивиться, но в присутствии врача молчит, заговаривает только тогда, когда она выходит:

— Спасибо, что донес, но на УЗИ я пойду одна. До свидания, господин Свиридов!

— Лана, позволь мне тоже пойти, — убеждаю ее, — я хочу быть рядом с тобой, поддержать тебя. Я никуда не уйду.

Она смотрит с сомнением,

— Зачем это надо, Рома? — качает головой. — Зачем это всё? Для чего это делаешь?

— Для чего? — Я ее сейчас реально не понимаю. — Ты беременна от меня, я хочу жениться на тебе, я…

— Подожди, я еще не давала согласия.

«Еще»! Меня цепляет это «еще», звучит так, будто вскоре она согласится. Интересно, она сама заметила этот нюанс?

— Лана, — вздыхаю, стараясь говорить мягко, подхожу к ее узкой кровати, на которой она лежит, откинувшись на подушки, такая трогательная, маленькая и хрупкая, но сильная и бойкая малышка, — мы не можем воевать сейчас, понимаешь? Нам надо помириться.

— А мы ругались? — вздергивает бровь, никак не хочет идти мне навстречу.

Такое ощущение, что я дикого зверька приручаю. Осторожно, кропотливо, с нежностью. Олененка, который застыл в лесной чаще, учуяв хищника. И этот олененок того и гляди даст стрекача.

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Мы должны прекратить эту войну в СМИ. Пожениться…

— Ага, ясно, война в СМИ. Что и требовалось доказать. Только это тебя и волнует?

— Думаешь, я был бы здесь, если бы меня волновало только это? — завожусь. — Послал бы адвокатов и пиарщиков, и дело с концом. Но я пришел сам. Я здесь, потому что реально хочу жениться на тебе.

— Жениться, чтобы прекратились нападки на Свиридовых, да? Умно, Роман, очень умно. Вместо того чтобы опровергнуть грязные сплетни насчет меня, ты решил пойти ва-банк и войти в стан врага.

— Разве мы враги? — напрягаюсь, понимая, что должен держаться, а ей, черт побери, нельзя нервничать. — Лана, успокойся. Тебе нельзя волноваться. Я сейчас абсолютно искренен с тобой. Говорю всё как есть. Без подводных камней. И опровержение будет, но и жениться я тоже хочу. Воспитывать ребенка. Навещать тебя, а сейчас — пойти на УЗИ.

Пропускает мои слова напрочь! Смотрит ершистым взглядом.

И вдруг огорошивает меня:

— И что? Твоя мать даже не будет против?

— Моя мать? С чего ты заговорила о ней? При чем тут она? Если ты не заметила, я взрослый мальчик!

— Может, и взрослый, — Лана подбирается, ее глаза сверкают от плохо скрываемой обиды. — Но ни за что не поверю, что твоя мать будет счастлива, если ты женишься на мне.

— Еще раз, Лана, при чем тут она? Почему мне кажется, что ты говоришь о чем-то конкретном?

— Потому что тебе не кажется.

— Рассказывай, — требую у Ланы и тут же смягчаю тон, заметив, что как он на нее действует. Ей неприятно, а у меня нет задачи ее напугать или сделать больно. Наоборот. Сейчас мне очень хочется разобраться в том, что произошло несколько месяцев назад. Поэтому я говорю спокойнее и нежнее: — Лана, я не хочу ругаться и меньше всего хочу, чтобы ты нервничала. Но, если моя мать что-то тебе говорила, что-то сделала, ты должна мне рассказать.

— А смысл? Какой смысл сейчас рассказывать? — она говорит это, горько усмехаясь. — Это уже не важно.

— Не важно? Ты так считаешь? — Меня просто убивает это ее безразличие! — То есть моя мать приходила к тебе, что-то говорила про меня, и ты не посчитала нужным мне сообщить?

— Да!

— Почему, Лана?

— Потому что это твоя мать, понимаешь?

— Нет, не понимаю!

— Потому что, если бы ты пришел и стал говорить гадости о моей матери я… Я бы не стала слушать!

— Гадости? То есть… Было что-то неприятное, да?

— Неприятное? Да, твоя мать предложила мне деньги за то, чтобы я от тебя отказалась! Ой…

— Что?

Вижу, что она закусывает губу, чуть дергается, отводит взгляд.

А потом до меня доходит смысл сказанного.

Мать предложила деньги, чтобы Лана… от меня отказалась? Серьезно?

Меня бросает в жар, лицо заливает краской.

Я отхожу к окну. Стараюсь дышать ровно, но хреново получается.

— Лана… Это правда?

Она молчит. Молчит!

Поворачиваюсь, оглядываю ее. Лана к стене личико отвернула, сидит, привалившись на подушку, поддерживает рукой живот, который, кажется, ходуном ходит.

— Лана… Оленёнок, всё в порядке?

Опять подхожу к ней, бесцеремонно на кровать сажусь.

— Лана…

Вижу отчетливо, как в ее животе толкается наша малышка! Господи, это… это так волшебно!

— Можно? — спрашиваю тихо, голос дрожит, сипит, сглатываю, чувствуя, как жар охватывает и ладони потеют.

— Что? — тихо отвечает Лана.

— Я… я хочу потрогать его… ее…

Моя девочка поворачивается, и я вижу слезинку, которая катится по щеке.

— Лана…

— Да, можешь… можешь потрогать.

Кладу руку на ее живот, растопыриваю пальцы, чтобы охватить больше. Черт, это же чудо! Чудо настоящее! Малышка! Моя! Дергает ножками или ручками там, внутри! Она живая! Шевелится! У нее бьется сердечко! Она есть у меня!

Пара мгновений, и я получаю ощутимый пинок прямо в центр ладони.

— Она… Она толкается! Пинается так сильно!

— Да, она это любит.

— Тебе не больно?

— Сейчас нет, иногда бывает, если в ребро. Или по мочевому пузырю.

— Маленькая… Точно девчонка, да?

— Если ты пойдешь с нами на УЗи — сам увидишь.

— Пойду, конечно. С удовольствием. Посмотреть на эту девчоночку…

— А ты хочешь мальчика?

— Я хочу тебя, — не знаю, как это вырывается, но сейчас понимаю, что это правда. На самом деле.

Острое чувство простреливает с ног до головы, тянет, заставляет кровь по венам нестись, обжигает.

Лана, моя Лана! Моя девочка!

Я хочу ее обратно. Хочу понять, что произошло и почему я ее потерял.

Сейчас более чем уверен, что всё, что произошло — чья-то очень подлая и жестокая шутка.

Подозревать в этом мать — очень больно, но если это она…

— Роман, давай не будем, пожалуйста…

— Лана, что еще тебе сказала моя мать?

Лана опускает голову, моя рука всё так же на ее животе, но шевеления стали слабыми, еле-еле заметными.

— Успокоилась, обычно больше буянит.

— Это потому, что я тут, — говорю тихо, но твердо, — чувствует отца.

— Ром… не надо.

— Почему?

— Я не хочу.

— Почему, Лана?

— Мне не нужны ложные надежды. Мне не нужен брак с тобой. Зачем? Я тебе не пара, я простая швея, нищебродка, как твоя мама сказала, без образования и вообще. А у тебя крутая невеста. Вот и женись.

— Лана, я женюсь на тебе. Только… я реально хочу знать, что произошло, зачем приходила моя мать? Что она сделала?

Лана поднимает глаза, в которых я вижу огромные озера невыплаканных, кристально чистых слез.

— Не плачь, пожалуйста…

— Я… я не могу. Я не хочу…

— Что ты не хочешь, милая?

— Не хочу, чтобы ты причинил мне боль, еще раз.

— Я не причиню, верь мне! Расскажи мне всё…

И Лана говорит. Говорит очень тихо, монотонно, разбивая мое сердце на куски.

Мать пришла к ней, заявила с порога, что Лана меня недостойна, предложила деньги. Она прекрасно знала о положении Ланы, о том, что деньги ей нужны, о желании открыть свой бренд и влиться в мир моды.

— Я решила, что она меня проверяет. Не поверила, что это всерьез.

Я тоже не верю. Не хочу верить, что мать могла… И в то же время понимаю, что это правда.