— Получилось? — спросила она.

Агнешка кивнула.

— Да. Теперь лучше. Ты вовремя сказала.

Маргарита позволила себе короткую улыбку — не радостную, а удовлетворённую.

— Значит, дальше пойдёт.

За дверью послышались шаги — кто-то тихо прошёл, кто-то остановился, потом снова ушёл. Дом жил своей жизнью, но сейчас он был осторожен, как будто чувствовал, что здесь происходит что-то важное.

Сжатия шли всё чаще. Времени между ними почти не оставалось, и Маргарита поняла: ночь будет долгой.

Она снова встала, прошлась, остановилась у окна. За стеклом темнело. Ветер шевелил ветви, и в этом движении было что-то успокаивающее.

— Агнешка, — сказала она, не оборачиваясь. — Если что-то пойдёт не так… ты не тяни. Делай сразу.

— Я и не собираюсь тянуть, — отрезала та. — Но пока всё идёт хорошо. Слишком хорошо, чтобы расслабляться.

Маргарита усмехнулась краешком губ.

— Вот именно.

Очередная волна накрыла сильнее прежних. На этот раз она не смогла сдержать тихий звук — короткий, резкий выдох, в котором было и напряжение, и боль, и работа.

Она переждала, медленно опускаясь на скамью, и впервые за весь день подумала не как хозяйка, не как аналитик, не как женщина с планами.

А просто как мать.

Давай, — мысленно сказала она. Мы справимся. Вместе.

И тело, словно услышав, продолжило своё дело — упрямо, тяжело, правильно.

Ночь вступила в дом тихо, почти незаметно, словно боялась нарушить тот хрупкий порядок, который держался сейчас на дыхании, движениях и выдержке. Свечи горели ровно, без копоти, и их тёплый свет делал тени мягче, менее угрожающими. В этой комнате больше не существовало времени — только ритм.

Сжатия стали частыми. Очень частыми. Между ними оставались короткие промежутки, в которые Маргарита успевала лишь перевести дыхание, сменить положение, сделать глоток воды. Тело работало без её разрешения, но не против неё — вместе с ней. И это было самым важным.

— Теперь не ходи, — сказала Агнешка, когда Маргарита в очередной раз попыталась подняться. — Садись. Или ложись на бок. Силы береги.

Маргарита кивнула и опустилась, устроившись так, как было удобнее всего именно сейчас. Холодного пота не было — только жар, поднимающийся изнутри, и ощущение, будто всё лишнее постепенно отступает, оставляя только главное.

— Дыши, — напомнила Агнешка. — Не торопись.

— Я знаю, — ответила Маргарита, и на этот раз голос прозвучал глуше, ниже. — Я не тороплюсь. Я иду.

Она дышала медленно, глубоко, позволяя телу делать то, что оно должно. Иногда между волнами накатывала усталость — тяжёлая, вязкая, словно тёплая вода. В такие моменты Маргарита закрывала глаза и просто была. Не думала, не считала, не анализировала.

— Хорошо идёт, — сказала Агнешка спустя какое-то время. — Очень хорошо.

— Значит… скоро? — спросила Маргарита между двумя дыханиями.

— Да, — коротко ответила знахарка. — Теперь уже да.

Где-то далеко, за стенами, скрипнула дверь. Послышался приглушённый шёпот, шаги. Потом снова тишина. Все знали: сейчас сюда нельзя.

Очередная волна была иной — глубже, сильнее, требовательнее. Маргарита почувствовала это сразу и сжала пальцы на простыне.

— Подожди… — сказала она, переводя дыхание. — Не сейчас… вот так… да…

Агнешка тут же оказалась рядом.

— Не сопротивляйся, — сказала она тихо, почти ласково. — Делай, как тело просит.

Маргарита кивнула. На этот раз звук вырвался сам — не крик, а низкий, протяжный выдох, в котором было больше работы, чем боли. Она чувствовала, как внутри всё движется, меняется, раскрывается, и это пугало и одновременно придавало сил.

— Вот так, — услышала она голос Агнешки, будто издалека. — Хорошо. Ещё. Не спеши.

Мир сузился до этой точки — до ощущения, до дыхания, до голоса, который вёл её сквозь происходящее. Мысли исчезли. Не было ни короля, ни писем, ни планов, ни будущих расчётов. Было только сейчас.

Сжатие отступило, и Маргарита обессиленно откинулась назад, чувствуя, как дрожат ноги и руки.

— Немного осталось, — сказала Агнешка. — Ты справляешься. Слышишь?

Маргарита кивнула. Она слышала. Чувствовала. Знала.

Следующая волна пришла почти сразу, не дав толком отдышаться. На этот раз Маргарита не сдерживалась — позволила голосу выйти свободнее, но всё равно он оставался низким, сосредоточенным. Она не кричала в пустоту — она работала.

— Сейчас, — сказала Агнешка твёрдо. — Сейчас делай, как я говорю.

Маргарита собрала остаток сил, подчинилась, позволила телу завершить то, что оно начало много часов назад. В этот момент боль перестала быть отдельным ощущением — она стала частью движения, частью процесса, который нельзя было остановить.

И вдруг… всё изменилось.

Резкое напряжение сменилось странной, почти оглушающей лёгкостью. Воздух ворвался в лёгкие, и Маргарита услышала новый звук — тонкий, неожиданно громкий в тишине комнаты.

Она не сразу поняла, что это.

— Есть, — сказала Агнешка. В её голосе впервые за ночь прозвучало облегчение. — Всё. Всё, Маргарита.

Маргарита лежала, тяжело дыша, не двигаясь, будто боялась спугнуть этот момент. Звук повторился — уже увереннее, громче.

— Живой, — добавила Агнешка. — И крепкий.

Маргарита закрыла глаза. По щекам скользнули слёзы — не бурно, не истерично, а спокойно, словно тело отпускало последнее напряжение.

— Дай… — прошептала она. — Дай мне.

Ей осторожно положили на грудь тёплое, маленькое тело. Маргарита не сразу осмелилась пошевелиться — только почувствовала тепло, вес, живое дыхание. Положила ладонь сверху, прикрывая, защищая.

Мир вернулся медленно, словно издалека. Комната, свечи, знакомый голос Агнешки.

— Ты молодец, — сказала знахарка уже совсем другим тоном. — Очень.

Маргарита не ответила сразу. Она смотрела вниз, чувствуя, как маленькое существо шевелится, прижимается, и в этом простом движении было больше смысла, чем во всех её прежних планах.

— Всё остальное… потом, — тихо сказала она. — Сейчас — только это.

Агнешка кивнула и, отступив на шаг, тихо сказала в сторону двери:

— Можно.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Клер. Она остановилась, увидев Маргариту, и замерла, прикрыв рот ладонью.

— Госпожа… — прошептала она.

Маргарита подняла на неё взгляд — усталый, но ясный.

— Всё хорошо, — сказала она. — Мы справились.

За окном ночь уже начинала отступать. Где-то на дворе, будто подтверждая это, тихо тявкнул щенок.

Новый день был совсем близко.

Дом после крика

Дом проснулся иначе.

Не от шума — наоборот, от странной, непривычной тишины, в которой каждый звук был на своём месте. Не тревожной, не пустой, а наполненной: скрип половиц под осторожными шагами, шёпот за дверью, негромкий плеск воды в тазу. Даже воздух казался другим — тёплым, чуть сладковатым, с запахом молока, чистого льна и трав.

Маргарита лежала на боку, укрытая лёгким одеялом. Тело ныло глухо и ровно, как после долгой тяжёлой работы, но это была честная боль — без страха. Она чувствовала усталость до самой глубины костей и одновременно странную ясность, будто мир наконец встал на правильные рельсы.

Рядом, в плетёной люльке, сопел ребёнок.

Маленький. Тёплый. Настоящий.

— Спит, — тихо сказала Клер, стоявшая у изголовья. — Уже второй раз.

— Хорошо, — так же тихо ответила Маргарита. — Пусть спит.

Агнешка появилась у кровати с миской воды и пучком трав. Поставила миску на стол, расправила рукава, смерила Маргариту взглядом — цепким, внимательным.

— Купать надо, — сказала она без вступлений. — В полыни. От сглаза. И тебе полезно, и дитю.

Маргарита даже не повернула головы.

— Нет.

Агнешка нахмурилась.

— Что — нет?

— Полынь — нет, — спокойно повторила Маргарита. — Ромашка — да. Череда — да. Немного календулы — можно. Полынь — не надо.

— Полынь всегда была, — упрямо сказала знахарка. — Всех так купали.