— Это Жюли, — с нажимом сказала Бьянка. — Я тебе о ней рассказывала.

Дважды сегодня и ещё раз вчера, — мысленно подсчитал Николя.

— Очень приятно, — сказал он вежливо и сел в кресло у стены, максимально далеко от дивана.

Жюли улыбнулась — мягко, чуть застенчиво. Улыбка была хорошей. Отрепетированной.

— Вы служите на флоте? — спросила она, наклоняясь чуть вперёд.

— Да, — коротко ответил он.

— Это, должно быть, так… опасно, — вздохнула она.

— Иногда, — согласился он.

— Но так благородно, — добавила Бьянка с восторгом. — Мужчина в форме…

Николя сжал пальцы на подлокотнике.

— Я ненадолго, — сказал он, глядя на мать. — Мне нужно будет выйти.

— Конечно, — улыбнулась Мария. — Но сначала чай.

Он пил чай, не чувствуя вкуса. Слушал разговоры, которые текли вокруг него, словно вода по камню. Вопросы были вежливыми, интерес — показным, паузы — слишком выверенными. Он видел это сотни раз. И каждый раз испытывал одно и то же чувство: желание сбежать.

Жюли говорила о том, как любит музыку, как мечтает о доме у моря, как ценит «стабильность». Это слово она произнесла особенно выразительно.

— Стабильность, — повторила Мария с лёгким нажимом. — Это важно.

Николя поставил чашку.

— Простите, — сказал он. — Мне нужно пройтись. Свежий воздух.

— Николя… — начала Бьянка.

— Я вернусь, — солгал он и вышел, не дожидаясь ответа.

Во дворе было прохладнее. Камень ещё хранил тепло дня, но воздух уже менялся, становился морским. Николя прошёлся, потом остановился у стены и закрыл глаза.

Беременная женщина на ярмарке.

Мысль снова всплыла, несмотря на все усилия её вытеснить. Он вспомнил, как она держалась — не робко, не вызывающе, а… собранно. Как будто мир — это набор задач, а не угроза.

И муж не надзиратель, — усмехнулся он про себя.

— Ты опять сбегаешь, — раздался голос Бьянки.

Он открыл глаза. Сестра стояла в дверях, скрестив руки.

— Ты даже не попытался, — укоризненно сказала она.

— Я не обязан пытаться, — ответил он устало. — Это не ярмарка невест.

— А почему нет? — возразила она. — Ты думаешь, море будет ждать тебя вечно? Мама волнуется.

— Мама любит комфорт, — сказал он. — И чтобы кто-то его обеспечивал.

Бьянка нахмурилась, но не стала спорить.

— Та женщина… — начала она вдруг. — Беременная. Ты всё о ней думаешь, да?

Он резко посмотрел на неё.

— Ты слишком наблюдательна.

— Я — твоя сестра, — фыркнула она. — И да, я заметила. Она не похожа на других.

— Вот именно, — сказал он тихо.

— И ты даже не знаешь, кто она, — добавила Бьянка с улыбкой. — Это опасно.

— Опасно — это выходить замуж не за того, — ответил он.

Он ушёл дальше, к заднему выходу, где уже был слышен запах моря. Там ему дышалось легче.

Чай, — вспомнил он вдруг. — Если буду в ваших краях…

Он не знал, зачем сказал это. И не был уверен, что действительно поедет. Но мысль о поместье, о женщине, которая не просит защиты и не жалуется, почему-то не отпускала.

— Совсем ты пропал, Николя Россини, — пробормотал он себе под нос.

Море шумело в ответ.

Первый день после ярмарки

Наутро город показался Маргарите другим.

Не потому что изменился — изменилось её восприятие. Первый день ярмарки всегда бьёт по чувствам: запахами, шумом, толпой, избыточностью выбора. Второй день — рабочий. Когда уже не смотришь по сторонам, а идёшь туда, куда нужно, и берёшь то, за чем пришёл.

Она проснулась рано, но не на рассвете. Позволила себе выспаться — редкая роскошь, которой нужно пользоваться, пока есть возможность. Беременность напоминала о себе не болью, а тягучей усталостью в пояснице и лёгкой тяжестью внизу живота. Маргарита прислушалась к себе, спокойно, без тревоги, и только после этого встала.

В комнате было прохладно. Каменные стены держали ночную свежесть, и это радовало. Она умылась, тщательно, смывая сон, и вдруг поймала себя на мысли, что за последние месяцы научилась ценить такие мелочи почти физически: чистую воду, спокойное утро, тишину без ожидания удара.

Клер уже ждала её внизу с тёплым отваром и хлебом.

— Сегодня пойдём за тканями, — сказала Маргарита, садясь за стол. — И пряжей. Много.

— Для вас? — осторожно спросила Клер.

— Для ребёнка, — ответила она спокойно. — И для дома. Зима здесь не ласковая.

Агнешка появилась, как обычно, без лишних слов, но с внимательным взглядом.

— Не переутомляйтесь, — сказала она. — Ярмарка — это беготня.

— Я не бегаю, — усмехнулась Маргарита. — Я выбираю.

Тканевые ряды были менее шумными, чем вчерашние центральные улицы. Здесь не кричали, не зазывали — здесь показывали. Шерсть лежала стопками: грубая, мягкая, плохо вычесанная, сбитая в плотные комки. Маргарита перебирала её руками, не морщась.

— Это ещё сырое, — сказала она Клер. — Но ничего. Промыть, вычесать, просушить — будет хорошая пряжа.

— Вы умеете? — удивлённо спросила та.

— Я знаю как, — ответила Маргарита. — Этого достаточно.

Она купила шерсть сразу у двух торговцев — не лучшую, но честную. Торговалась спокойно, без унижения и без уступок. К шерсти добавились ткани: плотный лён для пелёнок, мягкая шерсть для распашонок, несколько отрезов потоньше — на перевязки и простыни.

— Иголки, — напомнила Маргарита. — И спицы.

Иголки нашлись у старого мастера, который продавал мелочь для портных. Спицы — грубые, но прочные — тоже. Она взяла больше, чем нужно было сейчас, и это снова было решение на будущее, а не на сегодня.

Дальше был ряд с молочной продукцией. Здесь пахло сливками и свежим хлебом. Маргарита задержалась надолго.

— Масло, — сказала она, пробуя маленький кусочек. — Сметана. И молоко… — она замялась. — С доставкой.

Торговка посмотрела на неё с интересом.

— В поместье?

— Да.

— Сейчас телёнок, — объяснила та. — Но через пару месяцев…

— Я подожду, — кивнула Маргарита. — Главное — договориться.

Они договорились. Как договаривалась Маргарита всегда: спокойно, чётко, без обещаний, которые нельзя выполнить.

Позже она снова увидела кузнеца. Теперь уже не за прилавком, а в стороне, с женой и детьми. Он сам подошёл, видно было — решение принято.

— Мы согласны, госпожа, — сказал он. — Я, плотник и портной. Семьями. Нам нужно закончить дела здесь — день-два.

— У меня есть дом, — ответила Маргарита. — И земля рядом. Не роскошь, но тепло и работа. Остальное — со временем.

Он кивнул, не торгуясь.

— Мы приедем.

Это был важный момент, и Маргарита позволила себе короткую улыбку. Не внешнюю — внутреннюю.

К вечеру она почувствовала усталость. Не резкую, но накапливающуюся. Агнешка заметила это первой.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Завтра — последний день.

Маргарита согласилась. Она знала: впереди ещё покупки, ещё разговоры. Но главное уже было сделано.

Возвращаясь в гостиный дом, она поймала себя на мысли, что ярмарка больше не кажется хаосом. Это был инструмент. И она научилась им пользоваться.

Впереди был ещё один день.

А потом — дорога домой.

Последний день ярмарки всегда был самым тяжёлым.

Не потому что людей становилось меньше — наоборот, толпа сгущалась, будто город втягивал в себя всех, кто ещё сомневался, покупать или не покупать. Тяжёлым он был потому, что к этому дню приходили решения. Не импульсивные, не «ах, как красиво», а те, что тянут за собой месяцы жизни.

Маргарита это чувствовала кожей.

Утро началось снова рано. Она проснулась ещё до колоколов, от тяжести в ногах и лёгкого тянущего ощущения в пояснице. Полежала, положив ладонь на живот, считая дыхание. Всё было спокойно. Ребёнок не беспокоился. Значит, и она могла идти дальше.

— Сегодня недолго, — сказала она себе вслух. — Но основательно.

Клер уже ждала её с тёплой водой и чистой рубахой. За эти дни в гостинице они обжились настолько, насколько это вообще возможно в чужом доме: вещи лежали аккуратно, покупки были разложены по сундукам, бумаги — перевязаны лентой.