Клер медленно улыбнулась, впервые — по-настоящему.

— Поняла, госпожа.

Маргарита снова положила ладонь на живот. Там было тихо. Но она знала: тишина обманчива.

Кто бы ты ни был — сын или дочь — ты не станешь разменной монетой.

Она выпрямилась.

— Мы уезжаем рано, — сказала она. — И не налегке. Я возьму всё, что мне положено. И ещё немного сверху. Потому что иначе нас просто не будет.

Клер смотрела на неё с восхищением и страхом одновременно.

Маргарита отвернулась к окну, где над камнем двора поднимался дым.

— Здесь я не выживу, — сказала она тихо, почти себе. — Значит, я выживу там.

И впервые за всё это время она позволила себе короткую, хищную улыбку.

Утро в королевских покоях начиналось не с солнца — с холода камня. Камень всегда был первым: под ступнями, в стенах, в воздухе. Он забирал тепло, как будто дворец никогда не прогревался до конца, будто держал в себе память о зимах и сырости, о людях, которые жили здесь до неё и так же дрожали, натягивая меховые накидки на плечи.

Маргарита проснулась раньше Клер — не потому что выспалась, а потому что сон здесь был чужим, неровным, тревожным. Она лежала на боку и слушала собственное дыхание, стараясь понять организм. Внутри было тихо, но это не успокаивало: месяц беременности — это всегда «ещё не надёжно». Её опыт говорил ей то, чего этот век не знал и знать не хотел: жизнь в начале — тонкая нить. И если кто-то захочет её оборвать, ему даже не понадобится клинок.

Она снова ощутила запах. Ночь сделала его гуще: прогорклое масло, дым, человеческое тело, и поверх всего — тяжёлый, сладкий дух благовоний, которые кто-то жёг, пытаясь «победить» запахи, а на деле только смешивая их в ещё более вязкую кашу. Маргарита вспомнила свой стерильный кабинет, холодный блеск металла, чистые полотенца, горячую воду из крана — и на секунду в горле поднялся ком, не от тоски, а от злости: за то, что привычный мир можно потерять так быстро.

Она осторожно села, не делая резких движений. Положила ладонь на живот — привычка стала почти ритуалом. Там было тепло. Это тепло требовало от неё не жалости и не мечтаний, а решений.

Если здесь решают судьбы женщин, значит, я буду решать свою сама.

Клер проснулась от шороха и тут же вскочила, будто её били по спине палкой.

— Госпожа… простите… я… я не слышала, как вы…

— Тише, — сказала Маргарита мягко. — Не надо бояться.

Клер замерла, будто не верила, что можно не бояться.

Сегодня Маргарита смотрела на неё иначе. Вчера Клер была просто ниточкой к информации. Сегодня — рычагом. Через неё — Гуго. Через Гуго — люди. А люди в этом веке были дороже золота: золото можно украсть, а верность — если её купить правильно — иногда держится крепче камня.

— Клер, — сказала Маргарита, — мне нужен король. Сегодня. Не через неделю. Сегодня.

У Клер округлились глаза.

— Но… госпожа… Его Величество…

— У него обед, — перебила Маргарита спокойно. — У него всегда обед. И у него есть советники, которые хотят от меня избавиться так же, как он сам. Значит, мне дадут возможность исчезнуть. Я просто сделаю это на своих условиях.

Клер сжала пальцы на фартуке.

— Вас пустят? — прошептала она.

Маргарита посмотрела на неё, и во взгляде было то, что Клер понимала лучше любых слов: хозяйка сказала — значит, будет.

— Меня пустят, — сказала Маргарита. — Потому что я — не любовница, которая требует внимания. Я — жена по договору, которую удобно отправить подальше. И я сама предлагаю им то, что им нужно.

Клер облизнула губы.

— Тогда… тогда вам надо выглядеть… — она замялась, но всё же выдавила: — достойно. Как королеве. И… и смиренно.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Смиренно я умею, — сказала она. — Внешне.

Клер не поняла последнего слова, но кивнула.

Одежда стала отдельным испытанием. В XXI веке она выбирала удобство: брюки, рубашка, халат. Здесь одежда была архитектурой. Сначала тонкая рубаха из льна — холодная, почти влажная на коже. Потом нижнее платье, потом верхнее, тяжёлое, с меховой отделкой, с рукавами, которые мешали поднять руку. Пояс — не просто лента, а символ. На пояс цеплялись ключи, маленькие мешочки, и сам пояс будто говорил миру: женщина принадлежит дому, и дом принадлежит кому-то ещё.

Маргарита терпела, пока Клер затягивала шнуровку, пока расправляла складки, пока поправляла волосы под чепец и накидывала сверху покрывало. Она чувствовала себя не нарядной — связанной. Но именно этого и требовал двор: женщина должна быть красивой клеткой.

На шею Клер повесила тонкую цепочку и маленький медальон. Не слишком ярко — чтобы не раздражать фаворитку. Но достаточно, чтобы король вспомнил: перед ним не кухонная девка.

— Госпожа, — прошептала Клер, — если вы хотите… поговорить с Его Величеством… лучше сейчас, перед обедом. Он будет… — она покраснела, — он будет торопиться.

Маргарита кивнула.

Торопиться — значит, соглашаться.

Они вышли в коридор. Дворец жил на запахах и шорохах. Слуги носили воду в тяжёлых ведрах, и вода плескалась на камень, оставляя мокрые пятна. Где-то у стены стояла кадка с золой — зола здесь была всем: чистотой, мылом, способом спрятать грязь. Откуда-то тянуло кухней — мясом, луком, пряными травами. Это был единственный запах, который можно было назвать приятным, если не думать о том, как эти кухни устроены.

Маргарита проходила мимо людей, которые опускали глаза и кланялись. Она чувствовала на себе взгляды — не уважительные, а любопытные. Беременность здесь не была тайной. Она была событием. И каждый считал себя вправе обсуждать чужое тело, как обсуждают урожай.

Внутренний двор встретил их влажным воздухом и лошадиной силой. Навоз под ногами перемешан с соломой, грязь на камне, мокрые следы от сапог. Маргарита поймала себя на том, что автоматически ищет взглядом место, где можно вымыть руки. Не нашла. Злость снова кольнула.

— Клер, — сказала она тихо, — когда я уеду, в моём доме будет всегда горячая вода.

Клер не поняла, как «всегда», но улыбнулась, как ребёнок, которому обещали праздник.

До короля их проводили быстро. Это тоже было знаком: королю сейчас было удобно. Никто не стал останавливать «неудобную жену», никто не захотел тратить на неё время. Её просто пропускали, как пропускают вещь, которую хотят убрать с глаз.

Зал, куда её ввели, был не огромным, как в сказках, а высоким и холодным. На стенах — гобелены, но они не грели, они только скрывали камень. Пол — тяжёлые плиты. В центре — длинный стол, на котором уже стояли блюда: хлеб, мясо, миски с похлёбкой, кувшины с вином. В воздухе смешались запахи жареного, пряного и кислого — кислого от вина и от людей, которые мылись редко.

Король сидел во главе стола. Маргарита увидела его впервые так близко и сразу поняла: он не чудовище. И не герой. Он был человеком, которому принадлежит слишком многое, чтобы он мог думать о ком-то, кроме себя.

Лицо его было красивым по меркам этого века — правильные черты, ухоженная борода, волосы аккуратно подстрижены. На нём — одежда из дорогой ткани, с мехом, с золотыми деталями. От него пахло благовониями и вином. И ещё — чем-то молодым, сладким, чужим: духами фаворитки, которые уже впитались в его рукав, в его память, в его взгляд.

Он поднял глаза на Маргариту без злости. Скучающе. Как на письмо, которое надо подписать.

— Маргарита, — произнёс он, и в голосе было столько формальности, сколько бывает в слове «долг».

Она сделала реверанс, низкий, правильный, как учила эпоха. Не унижаясь — играя роль.

— Ваше Величество, — сказала она тихо. — Благодарю, что вы позволили мне прийти.

Король кивнул, уже отвлекаясь на что-то справа — там сидел молодой человек, возможно, один из приближённых, и что-то шептал. Король улыбнулся этой шепотке слишком быстро. Маргарита поняла: его голова действительно затуманена. И это было ей на руку.

— Ты хотела говорить? — спросил он, и в этом «ты» не было близости. Только право.