— Соль никогда не бывает лишней, — сказала она.

— Как и терпение, — заметила Агнешка, стоявшая рядом.

Маргарита фыркнула.

— Терпение — ресурс возобновляемый. А соль — нет.

Вечером она позволила себе немного тишины. Села в гостиной, где уже убрали лишнюю мебель, повесили более плотные шторы, чтобы не тянуло от окон. В камине пока не топили — рано, но дрова уже были сложены аккуратной поленницей.

Она взяла в руки моток козьей шерсти. Грязной, сбитой, пахнущей животным. Провела пальцами, чувствуя структуру.

— Ничего, — пробормотала она. — Справимся.

Мысли снова попытались увести её в сторону — к ярмарке, к запахам, к неожиданному столкновению. Но она сознательно вернулась к настоящему. К спискам. К планам.

Через два дня дом окончательно принял новых жильцов. Дети перестали жаться по углам. Женщины начали обсуждать кухню и стирку. Мужчины — работу. И это было, пожалуй, главным признаком того, что решение было правильным.

Маргарита стояла на крыльце, глядя, как вечер опускается на двор. Лёгкая усталость снова напомнила о себе, и она позволила себе присесть.

— Весной начнём строить, — сказала она вслух, словно подтверждая договор сама с собой. — Сейчас — выстоять.

Вдалеке заржала кобыла. Беременная. Ещё одна жизнь, которая появится здесь, под этой крышей, на этой земле.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

Мысли о море больше не приходили.

О мужчине — тоже.

По крайней мере, сегодня.

Сегодня у неё был дом.

Утро пахло мокрой соломой, дымком от кухни и чем-то ещё — тёплым, животным, настойчивым. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения, будто дом решил сегодня жить громче обычного.

Она лежала несколько секунд, положив ладонь на живот, прислушиваясь к себе. Внутри было спокойно. Ни резких толчков, ни тревожной тяжести — только привычная, уже почти родная наполненность, как будто кто-то устроился в ней с достоинством и не спешит. И всё же — утро было иным.

Снизу донеслось короткое, раздражённое: «Ой, ну вот!», потом шорох, и голос Клер — ровный, но чуть на повышенных нотах:

— Агнешка, не смейтесь, пожалуйста, она мне руку облизывает, я не могу…

— А ты не суй руку, куда не просят, — отозвалась Агнешка лениво. — Пёс не виноват, что ты пахнешь молоком и страхом.

Маргарита закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Смешно было то, что в этом доме, где ещё недавно царила тишина запустения, теперь спорили из-за того, как правильно разговаривать с собакой.

Она поднялась, оделась без помощи, но медленнее, чем обычно. Тело — умное, честное — просило бережности. Вымыла лицо холодной водой, расправила волосы, и, пока завязывала ленту, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется спешить, будто она не догоняет жизнь, а ведёт её.

В коридоре пахло мылом, деревянным воском и свежеотстиранной тканью. Правое крыло, куда поселили мастеровых, уже перестало быть «гостевым»: там слышались шаги, приглушённые голоса, где-то стукнуло железо о железо — коротко, по-деловому. Дом наполнялся людьми так, как наполняется мастерская: не болтовнёй, а работой.

Во дворе было прохладно. Трава блестела росой, камни у крыльца темнели от влажности. Клер стояла возле псарни, в одной руке миска, в другой — чистая тряпка, и вид у неё был одновременно обречённый и упрямый. Агнешка, прислонившись к косяку, наблюдала как за спектаклем, где заранее знает финал.

А виновница всего — охотничья сука, одна из тех, что были подарены Маргарите ещё при дворе, — лежала на боку, выставив живот. Живот был заметно округлившимся, соски набухли. Собака дышала часто, но не тяжело, в глазах — беспокойство и то самое доверие, которое животное отдаёт человеку не из вежливости.

— Так, — сказала Маргарита спокойно и присела рядом, не заботясь о том, что подол может коснуться влажной соломы. — Как давно она так?

— С вечера, — ответила Клер. — Ела плохо, потом всё ходила за мной, как тень… А утром — вот.

— Это не «вот», — отрезала Агнешка. — Это «скоро будут щенки, а вы тут суетитесь».

Маргарита провела ладонью по собачьему боку, ощутила под пальцами тёплое движение — словно кто-то маленький толкнулся изнутри. Сердце неожиданно сжалось, мягко, без боли.

— Хорошо, — сказала она уже тише. — Значит, готовим. Тепло. Чисто. Тишина.

Клер кивнула с такой готовностью, будто ей дали приказ во время боя.

— Я всё сделаю!

— Ты не всё, — поправила Маргарита. — Ты — половину. Вторую половину сделает порядок.

Она поднялась, отряхнула ладони.

— Клер, принеси чистые тряпки, кипячёную воду и ещё соломы. И убери здесь всё лишнее. Агнешка…

— Я знаю, — перебила та и уже пошла к своей сумке. — Я здесь не только для того, чтобы ругаться со священником.

— И слава Богу, — ответила Маргарита, и только потом поняла, что сказала это вслух.

Агнешка остановилась и повернула к ней голову, прищурилась.

— О. Вы уже начали меня поддевать его словами. Это заразно.

— Это полезно, — спокойно ответила Маргарита. — Для репутации.

— Для репутации полезно молчать, — буркнула знахарка, но уголки губ у неё дрогнули.

С другой стороны двора раздался знакомый кашель — сухой, церковный, будто человек кашляет так же, как читает проповедь. Отец Матей стоял у ворот, придерживая полы сутаны, чтобы не испачкать их в грязи. В руках у него была небольшая корзина — и это уже само по себе выглядело подозрительно.

— Доброе утро, госпожа, — сказал он с улыбкой. — Я проходил мимо и подумал…

— О нет, — сразу сказала Агнешка.

— …что в вашем доме, — продолжил он, не обращая на неё внимания, — будет полезна свеча из хорошего воска. Зима близко.

— Зима близко, — повторила Агнешка таким тоном, будто священник только что объявил войну.

Маргарита взяла корзину, заглянула внутрь: аккуратные свечи, небольшой кусок воска, и — она не поверила глазам — мешочек сушёных яблок.

— Это ещё зачем? — спросила она.

— Для отвара, — ответил отец Матей легко. — Сухие яблоки… хорошие для горла и… — он посмотрел на живот Маргариты, чуть мягче, — для женщин в положении.

Агнешка фыркнула.

— Конечно. Сейчас вы ещё скажете, что и щенков надо крестить.

— Если они выживут, — невозмутимо ответил отец Матей, — я готов.

Клер прыснула. Маргарита хотела сохранить серьёзность, но не удержалась — улыбнулась.

— Благодарю, отец Матей, — сказала она. — Это действительно полезно.

— Я рад, — кивнул он. — И… госпожа, вы обещали, что в воскресенье будете на службе.

— Я помню, — ответила Маргарита.

— Тогда я попрошу, — он сделал паузу, выбирая слова так, как выбирают безопасную тропу, — чтобы ваши люди тоже пришли. Все.

Агнешка подняла глаза к небу.

— Сейчас начнётся.

— Не начнётся, — сказала Маргарита спокойно. — Они придут.

Отец Матей посмотрел на Агнешку победно.

— Видите? Порядок.

— Вижу, — буркнула та. — И уже страдаю.

Священник ушёл, а Маргарита почувствовала, как в ней что-то тихо расправляется. Она сама выбрала этот баланс: немного церкви — чтобы заткнуть рот слухам и укрепить дом в глазах деревни. Немного свободы — чтобы не задохнуться. В этом веке баланс был не роскошью, а инструментом выживания.

И всё же — утро требовало не философии, а рук.

Она пошла в правое крыло.

Там пахло стружкой, железом и мокрой шерстью. В длинном коридоре стояли сундуки, мешки, свёртки — всё то, что привезли семьи. Люди уже пытались устроиться, и это было хорошо: человек, который раскладывает свои вещи, перестаёт быть беглецом. Он становится жильцом.

У двери первой комнаты стоял кузнец — тот самый мужчина, у которого Маргарита на ярмарке увидела умную ось для телеги. Теперь он выглядел иначе: не торговец, не проситель. Мастер. Рядом — его жена, худощавая, с усталыми глазами, но прямой спиной.

— Госпожа, — сказал кузнец, кивнув. — Мы готовы.