— Всё идёт как должно, — сказала она наконец. — Сильное тело. Спокойная голова. Это редкость.

— Но? — спокойно спросила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

Она села напротив.

— По срокам — ещё есть время. Но не расслабляйся. Такие роды могут начаться раньше. Не катастрофа, но готовой быть надо.

Маргарита кивнула.

— И ещё, — продолжила знахарка, понижая голос, — по животу, по тяжести, по тому, как он лежит… Скорее всего, девочка.

Слова прозвучали без пафоса. Как констатация.

Маргарита не ответила сразу. Она просто сидела, положив ладони на колени, и думала. Внутри не было ни паники, ни восторга — только чёткое понимание последствий.

— Я так и думала, — сказала она наконец.

Агнешка приподняла бровь.

— Радует или пугает?

— И то и другое, — честно ответила Маргарита. — Но больше… упрощает.

Знахарка фыркнула.

— Вот за это я тебя и уважаю. Другие бы сейчас либо молились, либо плакали.

— Я буду считать, — спокойно сказала Маргарита. — Это надёжнее.

Они вышли вместе. Во дворе как раз разгружали дрова — аккуратно, стопками. Пьер отдавал указания, Клер проверяла, чтобы всё занесли под навес.

Маргарита остановилась, оглядела всё это: людей, дом, животных, уже подросших щенков, которые неуклюже носились по двору, путаясь в собственных лапах.

Один из них — светлый, тот самый — подбежал к ней, ткнулся носом в подол.

— Не сейчас, — мягко сказала она, погладив его. — Подрастёшь.

Она знала: один уйдёт к священнику. Остальных продавать сразу она не станет. Слишком рано. Слишком ценная линия.

Разведение, — подумала она. Не разовая выгода.

Мысль о письме — том самом, в дом, где держат эту породу, — снова всплыла. Пятьдесят золотых за щенка. Дорого. Но это не трата. Это вложение.

Маргарита вернулась в дом ближе к вечеру. На столе в её комнате лежало письмо. Свежая печать. Королевская.

Она не открыла его сразу.

Села. Сделала несколько медленных вдохов. Посмотрела в окно — на сад, на дорожку, уходящую к воротам.

Время, — подумала она. Оно пошло быстрее.

Она взяла письмо в руки.

И поняла: следующий этап начался.

Письмо оказалось тяжёлым — не по весу, по смыслу. Плотная бумага, аккуратная печать, знакомый стиль: без излишеств, без тепла, без резких углов. Так пишут люди, привыкшие считать чувства лишними.

Маргарита разломила печать медленно, не потому что тянула время, а потому что привыкла к точности. Любая поспешность — ошибка. Она развернула лист, пробежала глазами первые строки и только потом позволила себе читать внимательно.

Король интересовался её здоровьем. Формально, почти вежливо. Спрашивал, не тяжела ли дорога до поместья, достаточно ли ей провизии, вовремя ли приходят деньги. Отдельной строкой — о сроках. Аккуратно, будто между делом: «Прошу уведомить, если роды начнутся раньше ожидаемого».

Ни слова о чувствах. Ни слова о ней как о женщине. Только статус, только обязательства.

Маргарита сложила письмо и положила его на стол. Внутри не поднялось ни обиды, ни злости — только сухое понимание.

— Логично, — сказала она вслух. — Ты считаешь время. Я тоже.

Она взяла чистый лист. Ответ писать сразу не стала — сначала подумать, что именно сказать и, главное, чего не говорить. Лишняя информация в таких письмах опаснее лжи.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Это была Клер. В руках у неё был небольшой мешочек и ещё один список.

— Госпожа, — сказала она, — я проверила кладовые. С запасами всё хорошо, но если зима будет ранней…

— Она будет, — спокойно перебила Маргарита. — Продолжай.

— …тогда стоит увеличить запас соли и крупы. И ещё: кузнец спрашивает, можно ли ему начать делать формы для бочек. Говорит, если сейчас, то к морозам успеет.

Маргарита кивнула.

— Пусть делает. Скажи, что я оплачу работу отдельно. И ещё… — она на секунду задумалась. — Скажи ему, что я хочу небольшие горшки. Глиняные. С крышками.

— Для жира? — сразу поняла Клер.

— Для мяса, — уточнила Маргарита. — И для всего, что может испортиться. Мы не будем зависеть от одного способа хранения.

Клер записала.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Я хочу, чтобы ты начала вести отдельную книгу. Доходы от животных. Расходы на корм, уход, работу. Всё отдельно.

— Поняла, — серьёзно сказала Клер. — Это… надолго?

— Надолго, — подтвердила Маргарита. — И не для короля.

Клер подняла глаза, но ничего не спросила. Она уже научилась: если госпожа говорит так, значит, дальше будет больше.

Когда Клер ушла, Маргарита снова посмотрела на письмо. Мысли выстраивались сами.

Если девочка, — она не избегала этого слова, — рента закончится. Поместье останется. Значит, поместье должно кормить себя и всех, кто здесь живёт.

Она прошлась по комнате, потом по коридору, словно проверяя в голове каждую точку: дом, амбары, конюшню, людей.

Жеребёнок ещё не родился, но кобыла уже заметно округлилась. Щенки подрастали быстро — слишком быстро, как всё живое здесь. Двух она уже мысленно отметила для себя: крепкие, спокойные, с хорошими пропорциями. Остальные — либо на продажу позже, либо на охрану.

Охрана, — мысль была трезвой. — Люди — это хорошо. Но люди устают.

Она вспомнила разговоры на ярмарке, цены, лица торговцев. Пятьдесят золотых за щенка — сумма, от которой многие бы отмахнулись. Но она знала, что это не роскошь. Это линия. Это будущее.

Внизу раздался смех. Негромкий, живой. Она выглянула в окно.

Во дворе Агнешка что-то резко объясняла отцу Матею, размахивая пучком трав. Священник стоял, сложив руки за спиной, и явно наслаждался спором.

— Я тебе говорю, — слышалось снизу, — если Господь хотел, чтобы все травы росли по церковному календарю, он бы так их и создал!

— А я тебе отвечаю, — спокойно парировал Матей, — что если бы ты чаще бывала на службе, ты бы знала, что Господь любит порядок.

— Порядок? — фыркнула Агнешка. — Тогда пусть объяснит, почему эта трава цветёт, когда ей вздумается!

Маргарита не удержалась и улыбнулась. Этот спор был почти ежедневным и каждый раз одинаково живым. И в этом тоже была стабильность.

Она спустилась во двор.

— Вы оба неправы, — сказала она, подходя ближе.

Они обернулись почти синхронно.

— Потому что, — продолжила Маргарита, — если бы Господь хотел, чтобы люди не спорили, он бы не дал им язык.

Матей рассмеялся первым. Агнешка фыркнула, но в глазах у неё мелькнуло одобрение.

— Вот, — сказала знахарка. — Я же говорила, умная женщина.

Маргарита посмотрела на них обоих.

— У меня к вам просьба, — сказала она. — В ближайшие месяцы я хочу, чтобы вы оба были здесь чаще. Без героизма. Без лишних слов. Просто рядом.

Матей кивнул сразу.

— Конечно.

Агнешка помедлила, потом пожала плечами.

— Я и так никуда не собиралась.

Это был лучший ответ.

Вечером Маргарита наконец села писать ответ королю. Коротко. Сдержанно. По существу. Она сообщила, что чувствует себя удовлетворительно, что провизия и средства поступают исправно, что роды ожидаются по сроку, но возможны раньше — об этом она уведомит немедленно.

Ни слова лишнего. Ни намёка на планы.

Поставив подпись, она отложила письмо и почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место.

Оставалось немного времени. Не так много, как хотелось бы. Но достаточно, если использовать его правильно.

Маргарита погасила свечу, легла, осторожно устраиваясь удобнее, и положила ладонь на живот.

— Мы почти готовы, — сказала она тихо. — Ещё немного.

За окном скрипнуло дерево, где-то далеко тявкнул щенок, и дом — просто дом, камень, дерево, люди — продолжал жить своей ровной, тяжёлой, надёжной жизнью.

А время шло.

Перед чертой

Осень перестала быть обещанием — она стала фактом.

Листья в саду начали желтеть неравномерно: одни деревья держались до последнего, другие сдавались сразу, словно уставшие. Маргарита замечала это мельком, проходя по дорожке от дома к конюшне, от конюшни — к правому крылу, где теперь жило больше людей, чем когда она впервые сюда приехала. Дом не менялся резко, не преображался чудом — он устраивался. Это было важнее.