— Ешь, — коротко сказала она, как строгая сестра милосердия.

Маргарита усмехнулась, но послушалась. Бульон был простой, без изысков, но сейчас в нём было столько смысла, что никакие специи не требовались. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло расползается по животу, по груди, по рукам.

— Как дела во дворе? — спросила она, пока ещё могла говорить ровно.

Клер сдержанно улыбнулась.

— Как вы и сказали: порядок. Женщины готовы помогать, но я их не пускаю. Пьер следит за дровами. Луиза шьёт. А кобыла…

— Родила? — сразу спросила Маргарита.

— Да, — кивнула Клер, и в голосе у неё мелькнула гордость, будто это было их общее достижение. — Крепкий жеребёнок. Уже стоит. Конюх говорит, как будто торопился — как и вы сегодня.

Маргарита закрыла глаза и на секунду позволила себе улыбнуться шире.

— Хороший знак, — сказала она тихо.

— Агнешка сказала то же самое. Только добавила, что “знаки — это хорошо, когда руки не ленятся”.

Маргарита фыркнула.

— Узнаю.

Клер поставила миску на стол и вдруг помедлила, будто решаясь на разговор.

— Госпожа… они всё равно шепчутся.

— Пусть, — спокойно ответила Маргарита. — Шёпот — это дешевле, чем открытая вражда.

— Да, но… — Клер опустила глаза. — Они шепчутся о том, что надо писать в город немедленно. И не только королю. Матери вашей… и… — она запнулась. — И в те дома, где вы раньше бывали.

Маргарита открыла глаза и посмотрела на неё внимательно.

— Вот это — нет, — сказала она мягко, но так твёрдо, что Клер сразу выпрямилась. — Никому. Только королю. И то — коротко.

Клер кивнула.

— Я так и думала. Но хотела услышать от вас.

— Правильно, что сказала, — Маргарита перевела дыхание. — Это важный момент. Если сейчас пойдут письма “по доброте” — завтра у нас будет толпа. А толпа — это грязь, слухи и чужие руки.

Клер сглотнула.

— Я прослежу.

— Проследи, — подтвердила Маргарита. — И ещё… завтра, когда придёт священник, я приму его. Но тоже — без толпы. Ты, Агнешка и он.

Клер уже хотела уйти, но Маргарита задержала её взглядом.

— Клер.

— Да, госпожа?

— Ты молодец.

Клер покраснела так, словно её застали за чем-то недостойным.

— Я просто делаю… что надо.

— Именно, — кивнула Маргарита.

Когда Клер ушла, в комнате снова стало тихо. Ребёнок сопел в люльке, иногда тихо чмокал губами во сне, будто продолжал есть даже там, в своих маленьких снах. Маргарита наблюдала за этим и неожиданно почувствовала, как к горлу подступает что-то мягкое, тёплое. Не слёзы — не сейчас. Просто ощущение: в этом крохотном существе теперь смысл всех её решений.

Агнешка вошла без стука — как всегда.

— Ты сегодня слишком спокойная, — сказала она подозрительно.

— Я устала, — ответила Маргарита. — На спокойствие уходит меньше сил, чем на истерику.

— Умная, — буркнула знахарка, но в этом “буркнула” было больше уважения, чем ворчания.

Она подошла к люльке, посмотрела на ребёнка, осторожно коснулась пальцем щёчки. Ребёнок не проснулся, только сморщил нос и вздохнул.

— Хорошая кожа, — признала Агнешка. — И живот не вздут. Значит, ты не ешь ерунду.

— Я ем то, что нужно, — ответила Маргарита. — И не слушаю бабьи советы про “пиво для молока” и “чеснок от нечисти”.

— Чеснок, кстати, иногда полезен, — заметила Агнешка.

— Для людей, — спокойно согласилась Маргарита. — Но не для младенцев.

Знахарка хмыкнула и села на табурет.

— Завтра начнём проверять, как ты восстанавливаешься. И за швами следить будем. И…

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — закончила Маргарита.

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — с недовольством повторила Агнешка, словно её заставили признать очевидное. — Ладно. Ставим травы на окна. И хватит.

Маргарита кивнула.

— Вот. Это разумно.

Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:

— Ты… рада?

Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто — крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она — сопротивляться.

— Да, — сказала Маргарита тихо. — Я рада. И я… — она выдохнула. — Я облегчена.

— Почему облегчена? — насторожилась Агнешка.

Маргарита перевела взгляд на знахарку.

— Потому что у меня теперь есть выбор, — сказала она. — И нет иллюзий.

Агнешка прищурилась.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю правду, — спокойно ответила Маргарита. — Но ты её поймёшь позже.

Знахарка встала.

— Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, — она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. — Ты же без списков не можешь.

Маргарита улыбнулась.

— Не могу.

Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.

Клер принесла их сразу, как будто ждала.

Маргарита села — осторожно, без резких движений, — подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.

Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо — значит начать новый этап. Не написать — значит дать людям повод написать за неё.

Она сделала вдох и начала:

«Его Величеству…»

Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока — ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.

Она остановилась на одном месте — там, где нужно было написать пол.

Перо застыло над бумагой.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.

Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:

«…родилась дочь.»

Поставила точку.

И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.

Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе — не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:

— Вот теперь… начинается настоящая жизнь.

Точки над прошлым

Имя пришло не сразу.

Маргарита перебирала его мысленно несколько дней — без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.

Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.

— Аделаида, — сказала Маргарита и остановилась.

Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.

Имя осталось.

Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было — как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.

— Аделаида, — повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. — Красивое имя, госпожа.

— И сильное, — кивнула Маргарита. — Ей понадобится.

В этот же день в поместье прибыл гонец.

Не шумно, без помпы — аккуратная повозка, двое всадников сопровождения, официальный плащ без излишеств. Дом принял его спокойно, как принимают ожидаемое. Маргарита встретила его не в постели и не в будуаре — в малой гостиной, в простом, но хорошо скроенном платье тёплого серо-голубого цвета, с убранными волосами и ровной осанкой женщины, которая уже встала на ноги.

Гонец поклонился.

— От Его Величества, — сказал он и протянул тубус.

Маргарита кивнула и жестом велела подать стул. Не для него — для себя. Она не собиралась демонстрировать слабость, но и изображать излишнюю бодрость не видела смысла.