— Поэтому у половины детей кожа в сыпи, — так же спокойно ответила Маргарита. — А у второй половины — колики. Я не против традиций, Агнешка. Я против горечи там, где она не нужна.

Знахарка сжала губы.

— Ты многое себе позволяешь для роженицы, — буркнула она.

— Я позволяю себе думать, — ответила Маргарита и, наконец, повернула к ней голову. — Посмотри на него.

Агнешка подошла ближе, заглянула в люльку. Ребёнок дышал ровно, кожа была чистой, розовой, без пятен, без напряжения.

— Чистый… — неохотно признала она. — Тёплый.

— Потому что без полыни, — сказала Маргарита. — Горечь потом. Если понадобится. Сейчас — мягко.

Знахарка помолчала, потом резко махнула рукой.

— Ладно. Ромашка так ромашка. Но грудь я тебе всё равно…

— Нет, — перебила Маргарита, но без резкости. — Никакой полыни на грудь. Хочешь — тёплый компресс. Хочешь — каплю масла. Но не горечь.

Агнешка фыркнула.

— Вот потому и от груди рано отнимают, — буркнула она. — Молоко горчит — дитя не берёт.

Маргарита медленно выдохнула.

— Именно, — сказала она тихо. — Теперь ты понимаешь.

Знахарка замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом — не враждебным, а оценивающим. Потом кивнула.

— Делай по-своему, — сказала она. — Пока вижу — правильно.

Купали осторожно. Вода была тёплой, пахла ромашкой и чистым деревом. Маргарита наблюдала, как Агнешка сначала привычно тянется за пучком полыни, потом ловит её взгляд и, ворча, убирает траву в сторону. Ребёнок не плакал — только тихо сопел, сжимая крохотные пальцы.

— Видишь? — сказала Маргарита. — Ему хорошо.

— Пока да, — неохотно признала знахарка. — Посмотрим дальше.

Женщины переговаривались тихо, шёпотом, словно боялись спугнуть не только сон, но и сам порядок вещей. Одна принесла чистое бельё, другая — тёплый отвар. Кто-то заикнулся о письме.

— Надо бы сообщить… — осторожно начала одна из старших. — Так положено. Не тянуть.

Маргарита кивнула.

— Завтра, — сказала она. — Не сегодня.

— Завтра — правильно, — поддержала Агнешка. — Сегодня пусть тело успокоится.

Маргарита снова легла, притянула ребёнка ближе. Сердце билось ровно. Мысли были ясными, без суеты. Она знала, что впереди — разговоры, решения, письма. Но не сейчас.

За окном послышалось ржание. Маргарита повернула голову.

— Кобыла? — спросила она.

— Ещё нет, — ответила Клер. — Но беспокойная. Ходит.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Значит, скоро.

Дом жил. Собаки тихо возились во дворе, щенки пищали где-то в углу, священник ждал своего часа, не навязываясь. Всё было на местах.

Маргарита прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Последней мыслью, прежде чем сон накрыл её, была простая и ясная:

Я справилась. А дальше — разберёмся.

Маргарита проснулась от тихого скрипа — кто-то осторожно открывал окно. Сначала она даже не поняла, где находится: тело было тяжёлым, тёплым, словно налитым свинцом, а в голове стояла приятная, вязкая тишина. Потом она услышала знакомый шорох, негромкое покашливание — и вспомнила.

Дом. Ребёнок. После.

Она повернула голову. Агнешка стояла у окна, держа в руках пучки трав. Свет утра ложился ей на плечи, делая фигуру неожиданно мягкой, почти домашней.

— Что ты делаешь? — негромко спросила Маргарита, стараясь не разбудить младенца.

Знахарка вздрогнула, но тут же успокоилась.

— Проветриваю. И ставлю, — она подняла пучок. — Полынь. И лаванду. Комары скоро пойдут, да и… — она замялась, подбирая слова, — спокойнее так.

Маргарита внимательно посмотрела на травы, потом на окно, за которым уже просыпался двор. Она помолчала несколько секунд — не из упрямства, а потому что действительно думала.

— На окна — можно, — наконец сказала она. — Даже нужно. Полынь хорошо отпугивает, это я знаю. И лаванду оставь — запах приятный, да и сон лучше.

Агнешка насторожилась, будто ждала подвоха.

— Но? — спросила она подозрительно.

Маргарита слабо усмехнулась.

— Но не в воду, не в купель и не в питьё. Ни моё, ни ребёнка. И не в отвар для груди. Мы договорились.

Знахарка прищурилась.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе ровно настолько, насколько доверяю себе, — спокойно ответила Маргарита. — А я сейчас отвечаю не только за себя.

Она осторожно поправила одеяло, прикрывая ребёнка. Тот заворочался, но не проснулся, только тихо вздохнул, уткнувшись носом в ткань.

— Видишь? — продолжила Маргарита. — Всё просто. Ты защищаешь дом — я не мешаю. Я защищаю ребёнка — ты не мешаешь мне. Мы обе делаем своё дело.

Агнешка долго молчала. Потом медленно кивнула и начала аккуратно расставлять пучки — один у окна, второй у двери, третий повесила над притолокой. Полынь горчила в воздухе едва уловимо, лаванда смягчала запах, делая его терпимым, даже приятным.

— Так… можно, — наконец сказала она. — Пусть будет так.

Клер, наблюдавшая за этим молча, облегчённо выдохнула. Она явно боялась нового спора — и явно была рада, что его не случилось.

— Госпожа, — тихо сказала она, подходя ближе. — Женщины принесли чистое бельё. И… — она понизила голос, — спрашивают, когда можно будет войти, посмотреть.

Маргарита покачала головой.

— Не сегодня. Завтра — может быть. Сегодня — только ты и Агнешка.

— Хорошо, — тут же согласилась Клер и вышла.

Агнешка тем временем снова подошла к кровати. Села на табурет, внимательно осмотрела Маргариту, проверила пульс, осторожно коснулась лба.

— Жара нет, — пробормотала она. — Матка сокращается нормально. Крови лишней нет.

— Потому что я не вставала раньше времени и не пила всякую дрянь, — спокойно заметила Маргарита.

Знахарка хмыкнула, но возражать не стала.

— Ребёнка кормить часто, — сказала она уже деловым тоном. — Даже если кажется, что не просит.

— Я знаю, — ответила Маргарита. — По требованию, но без фанатизма. И никаких трав, уменьшающих молоко.

Агнешка бросила на неё быстрый взгляд.

— Ты будто сама знахарка.

— Нет, — сказала Маргарита. — Я просто много видела плохих последствий.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось усталостью, но не тревогой. Это было важно.

— Письмо, — снова напомнила Агнешка, помолчав. — Завтра обязательно.

— Завтра, — кивнула Маргарита. — Короткое. Без подробностей.

— Без имени ребёнка? — спросила знахарка, прищурившись.

Маргарита на мгновение задержала дыхание, потом спокойно ответила:

— Без.

Агнешка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только снова кивнула — медленно, с пониманием.

За окном послышался шум — кто-то во дворе громко заговорил, потом раздалось радостное ржание.

— Рожает, — сказала Агнешка, прислушавшись. — Кобыла.

Маргарита прикрыла глаза и улыбнулась — устало, но искренне.

— Значит, день такой, — тихо сказала она. — Пусть будет.

Она снова притянула ребёнка ближе, ощущая тёплое дыхание у груди. Дом наполнялся запахами трав, молока, свежего утра. Полынь и лаванда стояли на страже у окон, не мешая, а просто обозначая границу.

Вот так, — подумала Маргарита. Можно договориться даже с прошлым. Если не ломать — а направлять.

И, впервые за долгое время, она позволила себе просто лежать и ничего не решать.

К вечеру дом словно натянулся, как струна, но не от тревоги — от нового порядка. Женщины ходили тише, чем обычно, двери закрывали мягче, посуду ставили на стол осторожнее. Даже щенки во дворе, казалось, бегали не так шумно, как вчера. В такие дни всё вокруг подстраивается под слабого и маленького — если рядом есть хоть кто-то умный.

Маргарита лежала уже не так, как утром. Силы понемногу возвращались, но тело всё равно требовало уважения: не прыгать, не командовать, не доказывать. И это было непривычно. Она привыкла решать. Здесь же надо было позволить решать телу.

Клер принесла ужин — тёплый бульон, кусочек мягкого хлеба, немного сыра.