Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Назови своё имя, — сказала она. — И имена тех, за кого отвечаешь.

Кузнец замялся на секунду, будто не привык, что имена важны.

— Этьен Леруа, — сказал он. — Жена — Мари. Сын — Пьер, дочь — Жанетта.

Маргарита кивнула, запоминая сразу, как запоминала всегда: не просто звуки, а лица, жесты, оттенок голоса.

— Хорошо, Этьен. Твоя мастерская пока будет во дворе под навесом. К весне — сделаем отдельно. Но уже сейчас мне нужны: замки, петли, крючья, железные скобы для бочек. И… — она задержалась, — инструмент для плотника. Всё, что можно.

Этьен посмотрел на неё с уважением.

— Сделаю.

— Оплата — как договорились, — сказала она. — И ещё: если ты увидишь кого-то, кто пытается воровать или ломать — говоришь Клер. Не мне.

— Понял, госпожа.

Во второй комнате сидел плотник — крупный, с руками, будто выструганными из дерева. Рядом — мальчик лет двенадцати, худой, но с тем взглядом, который бывает у тех, кто уже видел взрослую жизнь.

— Бенуа Дюваль, — представился плотник сам, до того как Маргарита успела спросить. — Это мой сын, Лоран. Жена — Софи. Младшая — Элоиза.

— Бенуа, — сказала Маргарита, — мне нужно, чтобы правое крыло стало тёплым. Уплотнить окна. Проверить крышу. И, если успеете до морозов, сделать перегородку в конце коридора — чтобы сквозняк не гулял.

Бенуа кивнул.

— Успеем.

— Не обещай, — мягко поправила Маргарита. — Скажи: попробуем.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Попробуем, госпожа. Но я люблю успевать.

В третьей комнате было светло. Там уже разложили ткань, иглы, нитки. За столом сидела женщина с тонким лицом и внимательными пальцами. Пальцы у портного — как инструмент: спокойные, точные.

— Меня зовут Луиза Мартен, — сказала она. — Муж погиб. Я одна с дочерью.

— Дочь где? — спросила Маргарита.

Луиза посмотрела в сторону кровати. Там, под тонким покрывалом, лежала девочка лет десяти, лицо у неё было горячее, глаза — мутные. Рядом стояла миска с водой и тряпка. На губах девочки — сухость.

Маргарита сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомое, профессиональное: не паника, а внимание.

— Как давно? — спросила она.

— Вчера вечером, — ответила Луиза тихо. — На ярмарке продуло. Ночью жар. Я… я не знаю, что делать.

Маргарита повернулась к Клер, которая вошла следом.

— Позови Агнешку. Сейчас.

Клер уже бежала.

Маргарита подошла к девочке, присела, аккуратно приложила ладонь ко лбу. Жар был сильный. Девочка дышала часто, горло, похоже, болело: она сглатывала с трудом.

— Как тебя зовут? — спросила Маргарита мягко.

— Колетт, — прошептала девочка.

— Колетт, — повторила Маргарита. — Посмотри на меня. Ты меня слышишь?

Девочка кивнула.

— Хорошо. Мы тебе поможем. Но ты должна пить. Поняла?

Колетт снова кивнула, но глаза у неё были тяжёлые.

Маргарита оглядела комнату. Никакой сырости. Чисто. Но холодок от окна. Она посмотрела на Луизу.

— Окно закрыть. Тепло. Но не душно. Вода — чистая. Отвар… — она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла Агнешка.

— Ну? — спросила знахарка и сразу увидела девочку. — Ага.

Она подошла, посмотрела на Колетт, потрогала запястье, заглянула в горло — быстро, уверенно.

— Простуда. Горло. Жар. Не умирает, — сказала она тоном, который почему-то успокаивал больше, чем ласковые слова. — Но если вы будете носиться вокруг и плакать, то начнёт.

Луиза вспыхнула.

— Я не плачу…

— Пока, — отрезала Агнешка. Потом повернулась к Маргарите. — У вас есть мёд?

— Есть, — ответила Маргарита.

— Есть уксус?

— Есть.

— И сушёные яблоки от святого человека, — добавила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Святые тоже иногда полезны. Хорошо. Будем делать питьё. Тёплое. Не горячее. И обтирания. И пусть она спит.

Маргарита смотрела на неё и вдруг ощутила то странное удовольствие, которое бывает, когда рядом профессионал. Не важно, что методы разные. Важно, что мозг работает.

— Луиза, — сказала Маргарита тихо, — ты будешь делать то, что мы скажем. Не потому что я госпожа. А потому что это поможет твоей дочери.

Луиза кивнула, губы у неё дрогнули.

— Да, госпожа.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Когда Колетт станет лучше, ты начнёшь работу. Мне нужна одежда для ребёнка. Пелёнки, распашонки. Простыни. И тёплые вязаные вещи. Я дам ткань. Ты скажешь, сколько нужно.

Луиза смотрела на неё так, будто ей дали не работу, а шанс.

— Я… я сделаю, — прошептала она.

— Не «сделаю», — вмешалась Агнешка, — а «сделаю, когда дочь станет лучше». Потому что иначе вы упадёте рядом с ней, и мне придётся лечить уже двух.

Маргарита усмехнулась.

— Слышала? Сначала дочь.

Луиза кивнула быстро, благодарно.

Они спустились на кухню, и там началась та самая жизнь, которую не покажешь словами «обустроились». Клер кипятила воду, кто-то растапливал мёд, Агнешка рычала на молодую кухарку за то, что та слишком щедро сыплет траву в отвар. Маргарита держала всё в руках не приказами, а присутствием: когда хозяйка рядом, люди меньше суетятся.

В псарне собака тяжело вздохнула, и Маргарита на секунду остановилась, прислушиваясь. Ей показалось, что дом сегодня рожает и лечит одновременно: щенки — на подходе, кобыла — на подходе, ребёнок в ней — растёт, девочка в правом крыле — борется с жаром.

Слишком много жизни, чтобы быть несчастной.

К вечеру Колетт уже пила отвар, жар чуть спал. Она всё ещё была слабой, но глаза стали яснее. Маргарита зашла к ней ещё раз.

— Как ты? — спросила она.

— Тепло, — прошептала девочка. — И… вкусно.

— Вот и хорошо, — сказала Маргарита и вдруг добавила, почти шутливо: — Ты только не привыкай болеть. У нас работы много.

Колетт попыталась улыбнуться, и у неё получилось.

Когда Маргарита вернулась в свою комнату, она почувствовала ту самую усталость, которая приятна: усталость сделанного дня. Она села с чашкой чая — уже другого, простого, без можжевельника и лимонника. Не потому что боялась мыслей, а потому что сегодня не было места для лишнего.

За окном поднялся ветер. Где-то вдалеке стукнуло железо — Этьен ещё не закончил. В коридоре тихо прошептала Клер, раздавая распоряжения на завтра. Дом жил.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

— Мы выстоим, — сказала она тихо.

И в этот момент снизу донёсся короткий, взволнованный крик Клер:

— Госпожа! Идите! У суки началось!

Маргарита резко открыла глаза. День ещё не закончился.

Клер стучала так, будто двери могли не выдержать, а вместе с ними — и весь порядок, который Маргарита так тщательно строила.

— Госпожа! — голос дрожал, но не от страха, а от того самого панического возбуждения, которое бывает у человека, впервые увидевшего настоящие роды. — Идите скорее! У неё… у неё началось!

Маргарита поднялась мгновенно, хотя тело протестовало тупой тяжестью в ногах. Никакой суеты — только быстрые, точные движения. Накинула плащ, подхватила волосы, чтобы не мешали, и уже через минуту была во дворе.

В псарне пахло тёплой шерстью, соломой и напряжением. Собака лежала на боку, тяжело дышала, бок ходил волной. Глаза — большие, умные, беспокойные. Она видела Маргариту и, кажется, цеплялась за неё взглядом, как за единственную устойчивую вещь в этом мире.

Агнешка уже была там. Присела рядом, руки чистые, но рукава закатаны. На лице — привычная сосредоточенность, без лишних эмоций, будто она не принимает роды у собаки, а решает задачу.

— Ну наконец-то, — буркнула она. — Я уж думала, она будет тянуть до снега.

— Как давно? — спросила Маргарита и присела рядом.

— С полчаса, — ответила Агнешка. — Потуги идут. Всё правильно. Но хозяйка ваша нервная.

— Это не хозяйка нервная, — тихо сказала Маргарита, гладя собаку по голове. — Это она боится.