Клер выглянула в коридор, вернулась, и на лице у неё было то самое выражение, когда новости не плохие, но важные.

— Госпожа… к вам приехали.

— Кто? — спокойно спросила Маргарита, хотя внутри уже возникла догадка.

— Мсье… — Клер запнулась, будто не знала, как правильно сказать. — Тот самый. Из города.

Маргарита не дрогнула и не поправила прядь волос. Она просто кивнула.

— Пусть войдёт.

Он вошёл спокойно, без театральных жестов. Высокий, тёмноволосый, в дорожной одежде — не парадной, но аккуратной. На нём было что-то от военного и что-то от моряка одновременно: привычка держать плечи, взгляд, который постоянно считывал пространство, и руки, которые не знали праздной неги.

Он снял перчатки и поклонился ровно, как вчера в фойе театра.

— Мадам, — сказал он, и голос был тем же: спокойным, без липкости. — Благодарю, что приняли.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Я принимаю по делу, мсье, — ответила она. — Если дело есть — говорите.

В уголках его губ мелькнула улыбка — не обидная, а уважительная.

— Это именно то, что мне в вас нравится, — произнёс он и тут же, будто исправляя себя, добавил: — Простите. Это лишнее. Дело есть.

Он представился наконец по-настоящему, не прячась за полусловами:

— Лоран де Ривальта.

— Ривальта? — переспросила Маргарита и отметила про себя: итальянская нота в фамилии, но французская твёрдость в произношении.

— Отец француз, мать из Генуи, — понял он её мысль и пояснил без пафоса. — Я служу короне на море. И иногда — на суше. Как получится.

Маргарита кивнула.

— Чем обязана, мсье де Ривальта?

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу.

— Вчера… — начал он, но тут же перешёл на главное: — Я хочу оформить дар. Официально. Не словами.

Маргарита подняла бровь.

— Дар?

— Кобылица, — сказал он просто. — Та, что родилась у вас. Я хочу, чтобы она была записана на вашу дочь. Не как прихоть, не как жест, а как документ. С подписью. Чтобы потом никто не сказал, что это было «подарено на словах» и «можно забрать обратно».

Маргарита на секунду замолчала. Она ожидала чего угодно — нового приглашения, любезной беседы, попытки зайти на территорию эмоций. Но он принёс бумагу и предложил юридическую определённость.

Это было… впечатляюще.

— Зачем вам это? — спросила она напрямую.

— Потому что я ненавижу туман, — ответил он спокойно. — А вокруг вас слишком много тумана. И потому что ваша дочь… — он остановился на долю секунды, будто выбирая слово, — …не виновата в слухах взрослых людей.

Маргарита посмотрела на него чуть дольше, чем требовали приличия. Потом кивнула.

— Это разумно.

— Я надеялся, что вы так скажете, — тихо произнёс он.

Клер принесла столик, чернила, перо. Маргарита прочитала бумагу внимательно, до последней строки. Всё было составлено грамотно: дар кобылицы, запись на имя дочери, указание, что животное остаётся под управлением матери до совершеннолетия ребёнка. Никаких ловушек, никаких двусмысленностей.

— У вас хороший нотариус, — заметила она.

— У меня хорошая мать, — ответил он неожиданно сухо. — Она любит бумаги. И любит контролировать.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Это объясняет многое.

Лоран коротко улыбнулся, но сразу вернулся к делу:

— И ещё. Я видел ваших щенков… в городе слышали о них. Это редкая порода. И вы, похоже, понимаете, что делаете.

— Понимаю, — спокойно ответила Маргарита. — Я не играю в ферму, мсье де Ривальта. Я строю систему.

— Именно, — кивнул он. — Поэтому я пришёл не за щенком.

Маргарита подняла взгляд.

— А за чем?

— За договором, — сказал он прямо. — Не романтическим, мадам. Коммерческим. Я служу на море, и мне часто нужны… люди с правильными связями. Не дворцовыми — хозяйственными. Я могу привозить вам редкие товары из портов: соль, специи, хорошие ткани, железо, инструменты. То, что здесь стоит вдвое дороже. А вы… — он посмотрел ей в глаза, — …можете давать мне то, чего не купишь быстро: живность, качество, надёжность. Лошадей и собак. Не сегодня. Со временем. По честной цене.

Маргарита медленно вдохнула.

Вот он. Новый уровень.

Не «посмотрел и улыбнулся». Не «пригласил и вздохнул». А предложил ей партнёрство — из той самой взрослой жизни, которую она строила.

— Вы хотите торговать со мной? — уточнила она.

— Я хочу сотрудничать, — исправил он. — Торговля — это когда каждый тянет на себя. Сотрудничество — когда оба выигрывают и оба держат слово.

Маргарита молчала несколько секунд, обдумывая. В этом мире женщина легко становилась игрушкой или легендой. Но она могла стать ещё и союзником — если умела ставить условия.

Она умела.

— Хорошо, — сказала Маргарита наконец. — Но у меня есть правила.

Он кивнул сразу, будто ожидал.

— Первое: все договорённости — на бумаге. Второе: никаких «мне срочно», если это рушит мои планы. Третье: моё имя в городе — не повод для ваших знакомых. Я не обязана никого развлекать.

Лоран улыбнулся.

— Прекрасные правила.

— И четвёртое, — добавила Маргарита спокойно. — Я не беру авансы, которые потом превращают женщину в должника. У нас будет чёткая система: вы привозите — я оплачиваю. Я даю — вы оплачиваете. И только так.

— Я и не предлагал иначе, — сказал он мягко.

Маргарита подписала бумагу о даре кобылицы. Потом подняла взгляд на Лорана.

— Договор о сотрудничестве мы обсудим в городе. У нотариуса. Через неделю. Мне нужно время.

— У вас всегда будет время, — ответил он так, будто это было не комплиментом, а признанием её права.

В этот момент в коридоре раздался голос Агнешки:

— Кто тут опять приносит бумажки? Маргарита, ты не родилась, ты родилась с печатью!

Священник, как назло, тоже оказался рядом — он заходил по делам деревни и услышал шум.

— Дочь моя, — сказал он с той самой мягкой укоризной, — печать — это хорошо. Но не забывайте, что иногда человеку нужен не документ, а молитва.

Агнешка тут же вспыхнула:

— Молитва пусть будет, отец Матьё, но ты в прошлый раз хотел «помолиться» над моей настойкой и выпил половину!

— Я проверял, не яд ли, — невозмутимо ответил священник.

— Проверял он… — фыркнула Агнешка. — Так и скажи: сладко было!

Лоран с удивлением посмотрел на это представление, а Маргарита вдруг поняла, что смеётся. Тихо, коротко, но искренне. И смех этот был не про шутку, а про дом: здесь она могла быть живой.

— У вас… веселее, чем в городе, — сказал Лоран, и ямочка на щеке появилась сама собой.

— У нас честнее, — ответила Маргарита. — В городе всё слишком гладко. Я не люблю гладко.

— Я заметил, — сказал он тихо.

Он поклонился, уже собираясь уходить.

— Спасибо, что приняли, мадам. Я не задержу вас дольше.

— И правильно, — ответила Маргарита спокойно. — У меня дочь и три семьи мастеровых. Это важнее любой беседы.

Лоран улыбнулся — не обиженно, а с уважением.

— Именно поэтому я вернусь, — сказал он. — Не ради беседы. Ради дела.

Когда он уехал, Маргарита осталась на крыльце ещё на минуту. Солнце уже клонилось к вечеру, и воздух снова пахнул осенью.

Клер подошла тихо.

— Госпожа… вы довольны?

Маргарита посмотрела на двор, на дом, на людей, на бумагу с печатью, которую держала в руках.

— Я спокойна, — сказала она. — А это значит — довольна.

И это было правдой.

Потому что сегодня она сделала то, чего не делает женщина, которую «сослали»:

она не просила места в чужой жизни — она создала свою.

Дом, который выбирают

Маргарита не любила слова «приём».

В них всегда было слишком много показного — жесты ради жестов, улыбки ради слухов, разговоры ради будущих пересудов. Она предпочитала другое определение — званый ужин. Домашний по форме, продуманный по сути.

Подготовка началась не с меню и не с приглашений.