Маргарита наблюдала из окна, сидя за столом с чашкой горячего настоя. Травы были простые — мята, немного липы, щепоть чабреца. Никаких «чудес», только то, что действительно работает.

— Запомни, — сказала она Клер, не отрывая взгляда от двора, — если без нас всё разваливается, значит, мы плохо сделали свою работу.

— Пока не разваливается, — осторожно ответила Клер. — Даже наоборот.

Маргарита кивнула.

После завтрака она всё же вышла. Не для контроля — для участия.

Во дворе обсуждали крышу над хлевом. Старую, но ещё крепкую, требующую замены нескольких досок. Маргарита выслушала плотника, задала пару уточняющих вопросов и утвердила решение.

— Делайте не на зиму, а сразу нормально, — сказала она. — Чтобы не переделывать.

— Это дольше, — заметил плотник.

— Это дешевле, — ответила она. — В итоге.

Он усмехнулся и кивнул. Логика была понятна.

Позже она зашла на кухню. Там разбирали мешки с зерном, пересыпая их в ёмкости поменьше. Маргарита остановилась, посмотрела, как это делают, и указала:

— Подставки выше. От пола. Здесь сырость.

— Поняла, госпожа, — быстро ответила женщина.

Маргарита не повышала голос. Ей больше не нужно было доказывать, что она хозяйка. Это чувствовалось без слов.

Ближе к полудню Агнешка сама подошла к ней.

— Я посмотрела всё, что вы мне показали, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Условия хорошие. Для животных — особенно.

— А для людей? — спросила Маргарита.

— Зависит от людей, — пожала плечами Агнешка. — Но у вас тут не худшее место.

— Это комплимент? — уточнила Маргарита.

— Это факт, — усмехнулась знахарка.

Они прошли к дому, и Агнешка впервые внимательно осмотрела комнаты, мебель, ткани. Потрогала льняные занавеси, проверила, как сушатся травы, заглянула в подвал.

— Вы много внимания уделяете мелочам, — заметила она. — Обычно госпожи считают это ниже своего достоинства.

— Обычно госпожи не планируют здесь жить, — ответила Маргарита. — Они планируют переждать.

Агнешка посмотрела на неё дольше обычного.

— Вы не пережидаете, — сказала она.

— Нет, — согласилась Маргарита. — Я строю.

После обеда они сидели за столом втроём — Маргарита, Клер и Агнешка. Разговор был спокойным, без напряжения. Обсуждали простые вещи: как часто приходят болезни в деревне, что обычно лечат, от чего умирают.

— Грязь, — сказала Агнешка. — И холод. И страх. Всё остальное — следствие.

— Я так и думала, — кивнула Маргарита.

— Поэтому вы заставляете всех мыть руки, — хмыкнула знахарка. — Это смешно смотрится, знаете?

— Пусть смеются, — ответила Маргарита. — Главное, чтобы потом не хоронили.

Агнешка некоторое время молчала, потом вдруг сказала:

— Я останусь.

Маргарита подняла бровь.

— Неделя ещё не закончилась.

— Я знаю, — ответила Агнешка. — Но мне здесь… интересно. И полезно.

— Условия остаются прежними, — сказала Маргарита. — Свобода передвижения. Предупреждение об уходе. Оплата — честная.

— Меня устраивает, — кивнула знахарка. — Но предупреждаю сразу: если вы начнёте слушать только себя и перестанете слышать других, я уйду.

Маргарита усмехнулась.

— Справедливо.

Во второй половине дня Маргарита впервые почувствовала усталость сильнее обычного. Не резкую, а вязкую. Она не стала геройствовать, ушла в комнату и легла, позволив себе час тишины. Это было новым — позволять себе остановку без чувства вины.

Когда она вышла, во дворе уже разжигали вечерний огонь. Люди ели, разговаривали. Без шума, без пьянства. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал работу.

Маргарита остановилась на пороге и посмотрела на всё это со стороны. Не с гордостью — с удовлетворением.

Это место начинало жить по её правилам. Не потому что она заставляла, а потому что правила были понятны.

Клер подошла и тихо сказала:

— Вы знаете… здесь вас уважают.

Маргарита посмотрела на неё.

— Уважение — не цель, — сказала она. — Это побочный эффект.

Ночь была прохладной. Маргарита снова вышла на крыльцо, вдохнула воздух. Звёзды были всё так же близки, но теперь она смотрела на них иначе.

Здесь не было двора.

Не было интриг.

Не было постоянного ожидания удара.

Была работа. Люди. Дом. И ребёнок, которого она собиралась защитить.

Этого было достаточно, чтобы двигаться дальше.

Два месяца — а по ощущению целая жизнь.

Маргарита поймала себя на мысли, что перестала считать дни «отъездом от двора» и начала считать иначе: «с тех пор, как вычистили кухню», «с тех пор, как поставили новые доски на крыше хлева», «с тех пор, как Агнешка получила свой угол под травы и инструменты». Время перестало быть ожиданием и стало работой, которая видна руками: где-то прибито, где-то посажено, где-то отмыто до светлого дерева, а где-то — наоборот — потемнело от копоти, потому что огонь здесь горел часто и честно.

Погода стояла тёплая, уже ближе к позднему лету. Утром воздух был свежим, влажным от реки, и в нём пахло зеленью и нагретой каменной кладкой. В середине дня солнце раскалялось так, что от дорожной пыли першило в горле, и тогда Маргарита уходила в дом, где стены держали прохладу, словно изнутри у них был свой маленький ледник.

Она стала крепче.

Не худой, не «утончённой», как требовал двор, а живой. Щёки действительно порозовели, плечи расправились, дыхание стало ровнее. Беременность не исчезла — она была всегда, но перестала звучать тревогой на каждом шагу. Маргарита всё равно осторожничала, не носила тяжёлого, не поднималась на чердак без нужды, не терпела усталость «до темноты в глазах». Но теперь она чувствовала тело и знала его границы лучше. И это давало уверенность.

В доме появился порядок не праздничный, а постоянный.

Кухня больше не напоминала поле боя. На стене висели крючки для утвари, котлы стояли на своих местах, ножи лежали в деревянной колодке, которую плотник сделал по её просьбе. В угол поставили большой таз, где всегда была тёплая вода — не горячая, не «банная», но достаточно тёплая, чтобы смыть грязь. И рядом — кусок простого мыла, сваренного на золе и жире. Маргарита не объясняла никому долго и умно, зачем это нужно. Она просто сделала так, чтобы оно было. А потом заметила, что женщины начали пользоваться сами. Без приказа. Потому что приятно.

Полы выскоблены. Пыль выметена. Окна уже не мутные — в них видно двор, и видно, как меняется день: от серого утра до золотого вечера. На столе в её комнате появились простые вещи, которые делали жизнь человеческой: кувшин, керамическая кружка, гребень, свеча, стопка бумаги, чернильница и тяжёлый камень вместо пресс-папье. Клер, всё больше превращавшаяся в управляющую, даже нашла где-то старый деревянный ящичек и превратила его в «шкафчик» для записей, чтобы листы не валялись как попало.

— Видите, — сказала она однажды, гордо показывая, — теперь ничего не теряется.

— Теперь можно думать дальше, — ответила Маргарита.

И они обе знали, что «дальше» — это не мечты, а деньги.

Король молчал.

Ни письма с «милостивыми словами», ни попытки напомнить о себе. Ни требования «вести себя скромнее», ни посланников с высокомерным взглядом. Он просто делал то, что подписал. Раз в месяц прибывали две телеги с печатями и бумагой, которую Маргарита проверяла лично. В телегах были мешки с зерном, соль, масло, сушёное мясо, иногда рыба в бочонке, ткань — не лучшая, но прочная. И фураж: овёс, сено, иногда даже мешок отрубей.

Клер встречала караван всегда одинаково: сдержанно, как человек, который знает цену спокойствию. Гуго проверял людей и печати. Маргарита — качество.

Она не благодарила короля в письмах. Не просила больше. Она принимала, как принимают исполнение договора. И это, пожалуй, было самым неприятным для двора: «неудобная жена» перестала быть жалкой. Она стала самостоятельной. Даже на чужие деньги.

Но деньги тоже были ресурсом, который нельзя тратить глупо.