— Делай, — ответила Маргарита. — Надёжность важнее внешнего вида.

Он усмехнулся — коротко, с уважением.

К полудню она почувствовала усталость снова. Ту самую — глубокую, вязкую. Агнешка заметила это раньше, чем она сама.

— Сядь, — сказала она безапелляционно.

— Я…

— Сядь, — повторила знахарка.

Маргарита села.

— Ты сегодня сделала больше, чем половина здоровых людей, — продолжила Агнешка. — Хватит.

— Кобыла…

— Я сказала — хватит.

Маргарита вздохнула и подчинилась. Села в тени, закрыла глаза. И вдруг поняла, что думает не о доме, не о людях, не о родах.

В памяти всплыл запах.

Можжевельник. Лимонник.

Она поморщилась.

Нет. Не сейчас.

Она сделала глоток простого отвара — без специй, без изысков. Вернулась мыслями сюда: в дом, где рождаются щенки, выздоравливают дети и люди учатся жить вместе.

К вечеру в конюшне началось движение. Не суета — напряжение.

— Пошло, — сказала Агнешка, проходя мимо.

Маргарита поднялась, но остановилась у двери, сжав косяк.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Если понадобится.

Агнешка посмотрела на неё внимательно, оценивающе.

— Ты уже понадобилась, — сказала она. — Просто тем, что не мешаешь.

Маргарита осталась. Сидела на скамье, слушала звуки, чувствовала, как день медленно, тяжело, но правильно укладывается на своё место.

В догм снова роды.

И в этом ритме — жизни, боли, труда и покоя — Маргарита вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует себя чужой.

Она была на своём месте.

Маргарита проснулась от тишины, в которой слышно было всё.

Как в деревне после дождя: капли ещё не падали, но земля уже пахла сыростью, солома — теплом, а дом — мылом и хлебом. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к собственному дыханию и к тому, как дышит её живот — не буквально, конечно, а тем особым чувством, которое появляется у беременной женщины: будто внутри есть ещё один ритм, и ты учишься уважать его так же, как свой.

Рядом с кроватью стояла чашка воды — Клер приносила её каждое утро, как знак стабильности. Маргарита выпила несколько глотков, встала медленно, без рывков, потянулась — осторожно, чтобы не потянуло поясницу. Иногда ей казалось, что в этом веке тело требует дисциплины сильнее, чем воля. Воля у неё была, а вот сил приходилось распределять, как зерно в амбаре.

Она оделась просто: тёплая рубаха, юбка, шерстяная накидка. Волосы собрала лентой — не ради красоты, ради удобства. И пошла вниз, туда, где дом уже начинал жить.

Кухня пахла кашей и дымком. На лавке сидела Колетт — уже с живыми глазами, без вчерашней мутности, закутанная в шаль. Луиза, её мать, стояла у стола, перемешивая тесто, и делала это так сосредоточенно, будто, если перестанет месить, жизнь снова покатится под откос.

— Доброе утро, госпожа, — тихо сказала Луиза.

— Доброе, — кивнула Маргарита и посмотрела на девочку. — Как горло?

— Щиплет, — честно ответила Колетт.

— Значит, живое, — сказала Маргарита. — Мёртвое не щиплет.

Колетт прыснула, потом сразу же прижала ладонь ко рту, будто испугалась, что за смех её выгонят обратно в болезнь. Маргарита заметила это и мягко кивнула.

— Смейся. Только не на сквозняке.

— Слушаюсь, — очень серьёзно сказала девочка, и в этом серьёзном «слушаюсь» было столько детской гордости, что Маргарита едва удержалась от улыбки.

Клер появилась из кладовой с блокнотом, который уже стал её оружием.

— Госпожа, — начала она, — я составила список…

— Я знаю, — перебила Маргарита. — Ты теперь составляешь списки даже во сне.

— А как иначе? — Клер выпрямилась. — У нас людей стало больше, животных больше, еды больше, и всё это нужно…

— …чтобы не развалилось, — закончила Маргарита. — Молодец.

Клер расправила плечи — похвала для неё была не «ах, какая ты», а подтверждение, что она на своём месте.

— Тогда давайте по порядку, — сказала Маргарита и села за стол.

Клер раскрыла блокнот. Луиза, как по команде, присела рядом — тихо, чтобы слушать.

— Первое: бельё для ребёнка, — чётко сказала Маргарита. — Пелёнки. Простыни. Распашонки. Никаких кружев. Никаких лент. Всё должно быть мягким и удобным. Луиза, ты знаешь ткань.

— Да, госпожа, — кивнула портниха. — Лён лучше. Мягкий. Я сделаю швы наружу, чтобы не натирало.

Маргарита одобрительно кивнула.

— Второе: тёплое. Вязаное. Я купила шерсть. Её надо промыть, вычесать, высушить. Клер, найми двух женщин из деревни — пусть помогают. Заплачу отдельно. И пусть их руки будут чистые, иначе я им эту шерсть в волосы вплету.

Клер моргнула.

— Госпожа…

— Я шучу, — спокойно сказала Маргарита. — Почти.

Луиза улыбнулась краешком губ.

— У нас есть щёлок, — сказала она. — И горячая вода. Всё сделаем.

— Отлично.

— Третье: беженцы, — продолжила Маргарита, возвращаясь к блокноту. — Я хочу понимать, кто что умеет. Не «я плотник», а что именно: крыши, окна, мебель, телеги. То же самое кузнец. И ты, Луиза: не только шить, но и чинить, латать, перекраивать.

— Да, госпожа, — сказала Луиза спокойно. — Я всё умею. Я не только шью. Я выживала.

Маргарита на секунду задержала взгляд на её лице и кивнула — без сочувствия, но с уважением.

— Тогда сегодня днём я поговорю с каждым.

На кухню вошла Агнешка, как всегда, без стука, будто дом ей должен. В руках у неё была связка трав и маленькая глиняная кружка.

— Выпей, — сказала она Маргарите вместо приветствия.

— Что это? — подозрительно спросила Маргарита.

— Не яд, — буркнула Агнешка. — Хотя иногда я думаю, что было бы проще.

— Я тебя слышу, — сухо сказала Маргарита, но взяла кружку и понюхала. Пахло мятой, чем-то терпким и… яблоком?

— Это из тех сушёных яблок, что принёс отец Матей? — уточнила она.

— Да, — ответила Агнешка. — Святые яблоки. Теперь ты обязана ходить в церковь каждый день.

— Только попробуй, — предупредила Маргарита и сделала глоток. Напиток был тёплый, мягкий, и действительно успокаивал.

— Кстати о церкви, — сказала Клер быстро, — отец Матей прислал мальчишку. Он спрашивает, когда вы будете готовы к воскресной службе.

Агнешка тут же закатила глаза так выразительно, что Колетт снова прыснула.

— Ну конечно, — буркнула знахарка. — Как будто Господь без нас не справится.

— Господь справится, — спокойно сказала Маргарита. — А вот сплетни — нет.

— Сплетни тоже часть Господней воли, — язвительно сказала Агнешка.

Маргарита прищурилась.

— Осторожно. За такие слова тебя могут отправить в монастырь.

— Пускай попробуют, — фыркнула Агнешка. — Я им там всю траву перепутаю.

Клер тихо засмеялась, прикрыв рот. Маргарита позволила себе улыбнуться — коротко. Дом смеялся. И это было хорошо.

К полудню Маргарита вышла во двор. Солнце было слабым, но тёплым. Работы шли. Плотник уже укреплял рамы в правом крыле, кузнец гремел железом, дети таскали щепки, а женщины развешивали выстиранное бельё.

Она пошла к псарне.

Сука лежала спокойно, щенки шевелились у неё под боком. Пять маленьких комков жизни, ещё слепых, но уже упрямых — они толкались, пищали, искали соски, как будто весь мир заключался в этом тепле и молоке.

Маргарита присела рядом, не трогая лишний раз, только проверяя глазами: чисто ли, нет ли слабого, не лежит ли кто-то отдельно.

Один щенок, самый светлый, тихо пискнул и пополз к ней, будто по запаху.

— Нет, друг, — сказала Маргарита тихо. — Ты пока мамин.

Она улыбнулась и вдруг вспомнила своё обещание священнику. Один щенок будет его. Не сейчас. Позже. Когда начнёт есть мясо, когда окрепнет.

Служба. Город. Дорога. И где-то там — чужие люди, чужие интриги, которых она пока не хотела касаться.

Потом, — сказала она себе.

Она поднялась, отряхнула подол и пошла дальше — в конюшню.

Беременная кобыла встретила её фырканьем. Спокойным, но внимательным. Маргарита провела ладонью по шее лошади, почувствовала под пальцами тёплую силу.