— Колетт, — сказала Маргарита, — не бери в рот иголку. Никогда.

— Я не беру, — гордо ответила девочка и тут же… Маргарита увидела, как та машинально поднесла иголку к губам, чтобы освободить руки.

Маргарита подняла бровь.

Колетт замерла и быстро спрятала иголку в ладонь.

— Не беру, — повторила она уже тише.

— Вот и хорошо, — сказала Маргарита спокойно. — Ты мне нужна с пальцами, а не без.

Колетт расплылась в улыбке.

Маргарита вышла в коридор, где её уже ждала Агнешка.

— Ты видела письмо? — спросила знахарка без прелюдий.

— Видела.

— Значит, скоро понаедут “тонкие люди”, — Агнешка произнесла это слово так, будто речь шла о комарах. — И начнут говорить красиво и глупо.

— Они начнут торговаться, — поправила Маргарита.

— А ты начнёшь их резать словами, — усмехнулась Агнешка. — Мне нравится.

Маргарита посмотрела на неё строго.

— Мне сейчас не до развлечений. Мне нужно, чтобы всё было тихо.

Агнешка прищурилась.

— Тихо будет, когда ты начнёшь слушать меня и отдыхать, а не бегать по двору как жеребец.

— Я не бегаю, — возразила Маргарита.

— Ты думаешь быстро, — отрезала Агнешка. — Это то же самое. Тело не успевает.

Маргарита выдохнула.

— Хорошо. Договоримся так: я делаю только то, что нельзя отложить.

— А что нельзя? — тут же спросила Агнешка, ловя её на слове.

Маргарита задумалась и неожиданно для себя улыбнулась.

— Ты.

— Я? — Агнешка даже отступила на шаг.

— Ты и отец Матей. В ближайшее время вы — моя страховка. Не символическая. Реальная.

Знахарка фыркнула.

— Вот умеешь сказать так, что вроде и приятно, и как будто тебя наняли охранять сундук.

— Сундук у меня тоже есть, — спокойно ответила Маргарита. — И он важный.

Агнешка усмехнулась, но спорить не стала.

Из коридора они вышли во двор. Там было прохладно. Небо висело низко, и туман ещё не ушёл, цепляясь за деревья и крыши. Щенки носились по двору, уже не шатаясь, а вполне уверенно. Они начинали показывать характер — и это было важнее внешности.

Маргарита присела у псарни и долго смотрела.

— Этот — смелый, — сказала она, указывая на тёмного, который лез первым ко всему новому.

— Этот — хитрый, — добавила Агнешка, кивая на того, что сначала наблюдал, а потом забирал лучшее.

Маргарита перевела взгляд на светлого — того самого, обещанного священнику. Он сидел чуть в стороне, не суетился, но следил за всем. Когда Маргарита протянула руку, он подошёл и ткнулся носом в ладонь спокойно, без прыжков и визга.

— Вот этот, — сказала Маргарита. — Его.

— Он как священник, — фыркнула Агнешка. — Сначала посмотрит, потом сделает вид, что это было решение Господа.

Маргарита не удержалась от улыбки.

— Именно поэтому он ему и подходит.

Она поднялась и пошла к конюшне.

Кобыла встретила её фырканьем, чуть нервным. Глаза блестели, хвост время от времени подёргивался. Маргарита не трогала живот — не лезла туда, куда не надо. Просто погладила шею, проверила взглядом: дыхание, стойка, аппетит по кормушке.

Конюх, нанятый из деревни, подошёл ближе.

— Госпожа, она стала хуже есть по утрам, — сказал он.

— Сколько дней?

— Три.

Маргарита кивнула.

— Скажи Агнешке. И сам: воду свежую. Сено — сухое. Никаких “остатков”. Если кто-то решит сэкономить на лошади — он будет экономить зубами.

Конюх сглотнул и кивнул.

Маргарита вышла на улицу и на секунду остановилась, чувствуя, как спина просит сесть.

Вот оно, — подумала она. — Тело говорит “хватит”, а голова говорит “ещё”.

Она выбрала тело.

Вернулась в дом, села за стол, разложила бумаги. Письмо короля — отдельно. Письмо отца Матея — рядом. И третий чистый лист — для неё самой.

Она начала писать не письмо, а список. Не длинный, не для красоты — короткий, рубленый.

Ответ королю — уже отправлен. Следить за выплатой.

Щенки: один — священнику, два — оставить для разведения, остальные — позже, не сейчас.

Письмо в “семью породы” — подготовить: запрос на выкуп пары щенков, цена до 50 золотых за каждого, условия доставки.

Люди из города: никаких фамилий, никаких признаний, только аванс и правила.

Роды: запас ткани, воды, свечей, чистых простыней.

После родов: поместье должно кормить всех без помощи извне.

Она остановилась, посмотрела на последний пункт и почувствовала, как в груди поднимается не страх — холодная ясность.

Клер тихо вошла и поставила рядом чашку тёплого отвара.

— Агнешка велела, — сказала она.

— Конечно, — вздохнула Маргарита.

Клер помедлила.

— Госпожа… эти благородные люди… они могут быть опасны?

Маргарита подняла на неё взгляд.

— Опасны не они, — сказала она спокойно. — Опасна их привычка считать, что всё покупается. В том числе люди.

Клер побледнела, но кивнула.

— Я поняла.

— Поэтому мы будем вежливы, — продолжила Маргарита, — но твёрды. И ты, Клер, будешь рядом. Не как служанка. Как хозяйка дома.

Клер расправила плечи.

— Да, госпожа.

Вечером туман снова лёг на землю, и двор стал почти беззвучным. Маргарита вышла на крыльцо, постояла, вдыхая холодный воздух. Осень уже не спрашивала разрешения. Она просто входила.

Время действительно ускорялось.

И теперь у Маргариты был выбор только один: не успеть всё — невозможно, но успеть главное — обязательно.

Она вернулась в дом, закрыла за собой дверь и сказала вслух, будто ставила печать на собственном решении:

— Будем готовы.

Начало

Утро начиналось как обычное — именно поэтому Маргарита не сразу поняла, что что-то изменилось.

Она проснулась до рассвета, когда дом ещё спал, а за окнами стояла плотная, вязкая тишина, в которой слышно собственное дыхание. Несколько секунд лежала, прислушиваясь к телу: поясница ныла глухо, тяжело, как после долгого дня, проведённого на ногах. Ничего нового. Беременность давно приучила её к таким сигналам.

Маргарита медленно села, опустила ноги на пол, дождалась, пока пройдёт лёгкое головокружение, и только потом встала. Накинула тёплую шаль, аккуратно пригладила волосы — привычка, выработанная годами: даже если никто не видит, порядок начинается с себя.

Вода в умывальнике была холодной. Она умылась, задержав ладони под струёй чуть дольше обычного, и на секунду прикрыла глаза. Внутри всё было спокойно. Слишком спокойно.

Не суетись, — сказала она себе. — День как день.

На кухне уже тлели угли. Кто-то из женщин встал раньше, чтобы поставить кашу. Запах тёплого зерна и дыма был уютным, домашним. Маргарита налила себе кружку тёплого отвара, сделала несколько глотков и только тогда почувствовала первое — не боль, нет. Сжатие. Короткое, почти незаметное, как если бы внутри кто-то осторожно проверил: ты здесь?

Она замерла, поставив кружку на стол.

— Интересно, — тихо сказала она вслух.

Через несколько минут ощущение повторилось. Всё так же мягко, без резкости, но уже увереннее.

Маргарита не испугалась. Страх вообще не пришёл. Пришла ясность — та самая, холодная и точная, с которой она принимала сложные решения.

— Значит, сегодня, — произнесла она и кивнула самой себе.

Она вышла во двор, чтобы пройтись, как делала всегда по утрам. Воздух был сырой, прохладный. Листья под ногами уже не шуршали — они слежались после ночного тумана. Щенки носились возле псарни, путаясь в лапах и радостно тявкая. Один из них, самый светлый, подбежал к ней, ткнулся носом в подол.

— Тихо, — сказала Маргарита, погладив его. — Сегодня без игр.

Она направилась к амбару. Нужно было проверить, как уложили последние мешки с зерном. Поднимать тяжёлое она себе давно запретила, но проверить — могла. Маргарита наклонилась, чтобы поправить перекосившийся мешок, и в этот момент сжатие пришло снова — сильнее, ощутимее, заставив задержать дыхание.

Она выпрямилась медленно, положила ладонь на живот и закрыла глаза.