Утро началось с тяжести в пояснице и лёгкой одышки. Не тревожно — просто напоминание. Она остановилась у окна, перевела дыхание, позволила себе несколько секунд покоя, прежде чем идти дальше.
— Всё, — тихо сказала она себе. — Теперь осторожнее.
Клер уже ждала внизу с папкой.
— Госпожа, — сказала она без суеты, — я собрала всё, что вы просили. И ещё… пришли из города.
Маргарита сразу поняла.
— Кто?
— Люди от священника. Он передал, что доехал благополучно. И… — Клер чуть замялась. — Его расспрашивали.
Маргарита не изменилась в лице.
— О чём?
— О собаке. О породе. О том, откуда она.
— И что он ответил?
— Что это подарок от вас. И что такие собаки редкие. И что вы — женщина с деньгами и с умом.
Маргарита усмехнулась — коротко, без радости.
— Последнее лишнее.
Клер позволила себе едва заметную улыбку.
— Он добавил, что вы не продаёте щенков сразу. Что нужно ждать.
— Хорошо, — сказала Маргарита. — Это правильно.
Они прошли в рабочую комнату. На столе лежали записи: расходы, доходы, заказы. Всё становилось прозрачным, управляемым. Маргарита пробежала глазами цифры, задержалась на строке с пометкой «дерево, зима».
— Это много, — сказала Клер осторожно.
— Это необходимость, — ответила Маргарита. — Весной будет дороже.
Она закрыла папку.
— Остальное — фоном. Люди работают. Животные под присмотром. Дом держится. Теперь — главное.
Клер подняла глаза.
— Роды?
— Роды, — подтвердила Маргарита. — И то, что будет после.
К полудню приехал гонец. Не королевский — обычный, из тех, что не носят гербов. Он передал мешочек с деньгами и короткую записку: подтверждение очередной выплаты. Без подписи, без личных слов.
Маргарита пересчитала монеты сама. Привычка.
— Всё сходится, — сказала она Клер. — Но это — предпоследний раз.
Клер кивнула. Она давно поняла: здесь не надеются на милость, здесь готовятся к её отсутствию.
Во дворе щенки уже бегали уверенно. Один — тот самый, светлый — был заметно спокойнее остальных, держался чуть в стороне, наблюдал. Маргарита присела, чтобы рассмотреть их поближе.
— Этот, — сказала она Клер. — Его оставляем до последнего.
— Для отца Матея?
— Да. И для того, что будет потом.
Клер не стала уточнять. Иногда «потом» было важнее любых объяснений.
Кобыла в конюшне вела себя беспокойнее обычного. Агнешка стояла рядом, внимательно наблюдая.
— Ещё рано, — сказала она, не оборачиваясь. — Но близко.
— Как и у меня, — спокойно ответила Маргарита.
Знахарка посмотрела на неё пристально.
— Ты не боишься.
— Боюсь, — честно сказала Маргарита. — Но не так, как раньше.
Они помолчали.
— Слушай, — сказала Агнешка наконец, — когда всё начнётся… я хочу, чтобы ты знала: здесь не двор. Здесь никто не будет тянуть время из-за приличий.
— Именно поэтому я здесь, — ответила Маргарита.
Вечером она наконец открыла письмо матери — то самое, отложенное. Прочла медленно, без раздражения. Забота там была — искренняя, но тяжёлая, пропитанная страхом эпохи. «Береги себя. Не гневи мужа. Подумай о будущем ребёнка».
Маргарита сложила письмо и убрала в ящик.
— Я думаю, — сказала она вслух. — Каждый день.
Ночью сон пришёл не сразу. Она лежала, слушая дом: шаги, редкие голоса, ветер в щелях. И среди этого — тишина, плотная, почти осязаемая.
Ей снова вспомнился запах — не ярко, не навязчиво. Можжевельник. Лимонник. Она нахмурилась и повернулась на другой бок.
— Не сейчас, — прошептала она. — Потом.
За окном звёзды были яркими, холодными. Осень вступала в свои права. Времени оставалось меньше, чем хотелось, но достаточно, если не тратить его зря.
Маргарита закрыла глаза, положила ладонь на живот и позволила себе одну-единственную мысль, без расчётов и списков:
Мы почти дошли.
Дальше — будет иначе.
Утро пришло резко — не светом, а холодом.
Маргарита проснулась от того, что в комнате стало плотнее дышать: окно будто затянуло тонкой сырой плёнкой, и воздух пахнул мокрым деревом. Она не сразу поднялась — сначала прислушалась к телу, к животу, к пояснице. Тяжесть была привычной, но сегодня в ней появилось новое — осторожное предупреждение. Не боль, нет. Просто организм словно сказал: «Я работаю. Не мешай.»
Она встала медленно, нащупала шаль, накинула её на плечи и подошла к умывальнику. Вода была холодной настолько, что пальцы сначала вздрогнули, а потом, наоборот, приятно ожили. В этом веке всё лечилось простыми вещами: водой, тишиной, временем и дисциплиной. С дисциплиной у неё проблем не было.
Внизу уже слышались шаги. Клер говорила с кем-то у двери — коротко, по делу, как хозяйка склада, а не бывшая камеристка. Маргарита задержалась на лестнице, слушая знакомую интонацию: уверенность, которую не сыграешь.
— …нет, в правое крыло не надо, — говорила Клер. — Там люди живут. Вон туда, к навесу. Если вы по делу — скажете, по какому.
Маргарита спустилась, и разговор стих сам собой. У двери стоял мальчишка, мокрый от тумана, в руках — свёрток и письмо.
— От отца Матея, госпожа, — выпалил он, кланяясь неуклюже, но старательно. — Он велел срочно.
Маргарита протянула руку. Печать была церковная — простая, без гербов. И всё равно она почувствовала напряжение: когда священник пишет «срочно», это значит не про свечи.
Она развернула письмо сразу, не уходя.
Строки были краткими, но не сухими, как у короля. В письме чувствовалась тревожная живость:
«Госпожа. В городе меня остановила молодая дама, из семьи благородной и капризной. Увидела щенка и не отстала, пока не выспросила всё. Я сказал: порода редкая, щенков рано отдают, а хозяйка — женщина твёрдая, продаёт не спеша. Дама пожелала приехать и “выбрать заранее”. Я ответил, что без вашего слова — никто. Пишу вам, чтобы вы были готовы. Я вернусь через два дня. И да хранит вас Господь.»
Маргарита сложила письмо аккуратно, будто так можно было сложить и саму ситуацию.
— Вот и началось, — сказала она тихо.
Клер стояла рядом, ожидая. Она не лезла, но была готова в любую секунду подхватить.
— Что-то плохое? — спросила она осторожно.
— Не плохое, — ответила Маргарита. — Раннее. Это хуже.
Она прошла к столу, положила письмо, постучала пальцем по дереву — привычка аналитика: обозначить точку на карте.
— Слушай внимательно, Клер. В ближайшие дни к нам могут приехать люди из города. Благородные. С запросами. Не за зерном. За щенком.
Клер нахмурилась.
— Но щенок… ещё маленький.
— Именно. Поэтому мы им скажем правду и ничего лишнего. Никаких рассказов: кто я, откуда, почему здесь. Только: хозяйка поместья. И всё.
Клер кивнула быстро.
— Поняла.
— И ещё. Никто не ходит по дому без твоего ведома. Даже если у них шелка и кольца.
— Поняла, госпожа.
Маргарита увидела, как Клер внутренне подобралась: не испугалась — включилась. Это было самое ценное.
— Тогда займёмся делами, — сказала Маргарита. — До их приезда я хочу закрыть то, что можно закрыть.
Она поднялась и пошла в правое крыло.
Там пахло тканью и горячей водой — женщины уже начали промывать шерсть. В корыте пенилась вода со щёлоком, и запах был резкий, щиплющий, но чистый. Пряжа, которую вчера казалась грязной и непригодной, постепенно становилась светлее. Женщины работали молча, сосредоточенно: кто-то вычёсывал, кто-то полоскал, кто-то развешивал на верёвках в тёплой комнате.
Луиза сидела у окна и шила — быстро, уверенно. На столе лежали первые маленькие распашонки, аккуратные, без лишних украшений, с швами наружу, как она обещала. Рядом — стопка пелёнок.
— Ты хорошо работаешь, — сказала Маргарита.
Луиза подняла голову и кивнула, не улыбаясь, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение.
— Это простая работа. Чистая. Она успокаивает.
Маргарита посмотрела на Колетт: девочка уже ходила по комнате, укутанная в шаль, и пыталась помогать — раскладывала нитки, как считала нужным, и делала это с серьёзностью человека, которому доверили важное.
