Мама возится у камина в гостиной. Я сцепляю руки за спиной — пакет скрыт подальше от нового витка осуждения ещё одной женщины из семьи Уолш.

— Как сегодня дела, мам?

— Опоздал, — отвечает она, игнорируя вопрос. Убирает кочергу в железную подставку у камина и поворачивается ко мне. Клянусь, в её взгляде мелькает насмешливое сочувствие к своему грустному, влюблённому сыну, прежде чем уголки губ опускаются. — Боюсь, всё по-прежнему. Она всё ещё спит, насколько я видела.

В животе неприятно сводит от чувства вины.

Мама кивает, будто довольна моим смущением, и опускается на шезлонг у камина.

— И что ты принёс сегодня нашей девочке?

Несмотря на всё, что между нами произошло, и на ничтожные шансы на примирение, по спине пробегает лёгкий разряд, когда мама называет Леону нашей девочкой. Как будто она — часть странной семьи, что сложилась у нас с мамой, Ниам и Подригом. Как будто её место здесь.

После всего, что она потеряла, я думаю, ей нужно это услышать не меньше, чем мне. А может, даже больше.

Я достаю из пакета небольшой металлический сувенир и поднимаю, чтобы мама могла рассмотреть. Она щурится, словно это поможет сфокусироваться.

— Это мак, — объясняю я, переворачивая его в ладони. — Увидел вчера в магазине и подумал, что ей понравится.

Если быть честным, Ниам просто искала перекус и обнаружила, что дома пусто из-за моего отвратительного отцовства, и мне пришлось идти в магазин пополнять запасы. В очереди на кассе возвышалась башня туристических безделушек, и когда мой взгляд зацепился за ярко-красные лепестки магнита, я сразу подумал о Лео. Не о той, что рядом сейчас, а о двадцатилетней американке, впервые увидевшей в ирландской глубинке цветущее поле маков. На мгновение я снова почувствовал, как от неё исходило электрическое возбуждение. Почувствовал вкус её солёной кожи, когда уложил её на одеяло и поцеловал посреди того поля.

— Не думаю, что она готова, сынок, — мягко говорит мама. — Она не выходит из комнаты, разве что в ванную. Боюсь, колбасные рулеты и безделушки вряд ли помогут справиться с таким горем.

Я морщусь, но киваю. Вслух мои попытки поднять ей настроение действительно звучат жалко.

Краем глаза я замечаю в зеркале собственное отражение — и взгляд сам собой цепляется за него. На вид я измотан: под глазами темнеют синеватые круги, сквозь оправу очков видно, как они врезались в кожу, а на подбородке недельная щетина. Шрам полностью исчез под зарослями неухоженной бороды.

Маятник моих эмоций кружит мне голову. Как так вышло, что всего за месяц я прошёл путь от ненависти к Лео и желания, чтобы она исчезла, до того, что теперь меня сжирает чувство вины за то, что я сам её оттолкнул?

— Что мне делать, мам? — хрипло спросил я. — Как это исправить?

Она цокает языком — не с упрёком, а с печалью. Её губы сжимаются в прямую линию. Глубоко вдыхает через нос, грудь поднимается, потом выдыхает, и будто становится меньше, тоньше.

— Когда она будет готова, вы поговорите, — говорит она, опуская взгляд на сложенные на коленях руки. — Я не обещаю, что всё будет идеально. Такое горе не проходит. И, насколько я вижу, она несёт его в одиночку уже очень, очень давно. Но когда она всё-таки будет готова с тобой поговорить, вспомни, каково это — наброситься на неё, не проявив ни капли сочувствия к тому, что она пережила. Вспомни, каково это — судить слишком строго. Выбирать гнев вместо сострадания. Не повторяй свою ошибку.

Я стою на месте так долго, что ноги, кажется, готовы пустить корни. Мама не поднимает глаз и не объясняет, почему думает, что Лео страдала одна. Ведь её дочь должна была появиться уже после замужества. После того, как я вычеркнул Лео из своей жизни и не хотел слышать о ней ничего. Уж муж-то наверняка был рядом хотя бы сначала.

Гнев вспыхивает во мне, а мысли шепчут: А что, если этот ублюдок и правда дал ей страдать одной?

Будто почувствовав это, мама поднимает глаза, и её взгляд ложится на меня прохладным бальзамом, тушащим пламя злости: Не повторяй свою ошибку.

Коротко кивнув, я выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице. Ставлю свой жалкий знак примирения перед дверью Лео. Несколько секунд стою, прислушиваясь — тишина. Никакого звука. После долгого колебания разворачиваюсь и ухожу, зная, что этого слишком мало, но всё же надеясь.

Леона

Мои глаза жжёт от напряжения — я стараюсь рассмотреть хоть что-то при тусклом свете керосиновой лампы на тумбочке. Если включу верхний свет, конечно, смогу лучше видеть плинтусы, которые оттираю, но тогда свет просочится под закрытую дверь — и любопытные люди, не дай бог, захотят проверить, кто занял комнату, которая должна быть пустой.

Придётся довольствоваться лампой.

Кошмары стали хуже после разговора с Каллумом. Теперь во сне это не я не могу добраться до ребёнка, когда врач уносит его из палаты. Теперь я, с какой-то нечеловеческой силой, удерживаю руки Каллума, не давая ему броситься за нашей дочерью.

Пока эти образы давят на мозг, я начинаю тереть сильнее, будто могу хоть что-то очистить в этом чёртовом хаосе.

У меня был шанс всё ему рассказать — и я струсила. Убедила себя, что ему лучше не знать, а потом вселенная преподнесла мне мою карму на серебряном блюде. Эффективно, стоит признать. До садизма эффективно.

Погрузившись в мысли, я не слышу, как за спиной скрипит открывающаяся дверь. И, наверное, не услышала бы, как пружины кровати жалобно стонут под весом Шивон, если бы не обернулась, чтобы ополоснуть губку в ведре с тёплой мыльной водой.

— Господи! — выдыхаю я, роняя губку прямо в воду, обрызгав при этом себя. — Я же чуть не умерла от испуга.

— Всего чуть? — усмехается она. — Значит, привидения в нашем пансионе так и не появится. Повезёт в следующий раз.

Я морщусь и отвожу взгляд. На этой неделе я старательно избегала общения, пока разбиралась, что, чёрт побери, делать дальше. Или, если быть честной, пока пыталась смириться с тем, что придётся сделать.

Я должна рассказать Каллуму правду. А потом уйти. Оставаться здесь — значит лишь увеличивать боль, которую я всё равно причиню. Я не могу бесконечно тянуть время, проводить дни с Шивон и постояльцами, зная, что в итоге это всё только усугубит.

Она тяжело вздыхает — будто я произнесла всё это вслух. Я касаюсь губ мыльной рукой, проверяя, не подвели ли они меня.

— Знаешь, Леона, мой сын, конечно, упрямый осёл, но ведь с добрыми намерениями, — говорит она, перекладываясь на кровати. Я не оборачиваюсь. Не могу смотреть ей в лицо — не без риска выдать всё. — Он просто любит слишком сильно. Настолько, что эта любовь вырывается из-под контроля, и он делает или говорит то, чего не хотел бы. Понимаешь, о чём я?

Я прикусываю щёку изнутри. Слишком хорошо понимаю. Я сама была на другой стороне этой любви. Когда-то думала, что способна ответить тем же. Но не теперь.

— Каллум сказал, что ты потеряла ребёнка.

Ведро с водой чуть не опрокидывается, когда я хватаюсь за него, будто за спасательный круг. Оборачиваюсь к Шивон — и вижу на её лице выражение глубокого, настоящего понимания. Не вымученного сочувствия, как у медсестёр, принимавших Поппи, и не усталое сострадание, как у Каллума. В её взгляде — тихое понимание, такое же живое, как боль, которую я ношу.

Я киваю, потому что на большее не способна. Она отвечает мягкой улыбкой.

— Я догадывалась, что мы с тобой похожи. Хотя никогда в жизни не хотела бы оказаться права.

Наверное, на лице у меня написано недоумение, потому что она склоняет голову набок и хлопает ладонью по матрасу рядом. Я поднимаюсь, спина простреливает болью, но всё же сажусь рядом на скрипучие пружины.

Её морщинистая рука ложится мне на колено, я прикрываю её своей.

— Когда ты была здесь в первый раз, будто целую вечность назад, Каллум нехотя отвечал на мои звонки раз в месяц-другой, в редкие минуты, когда не был с тобой, — говорит она. Я пытаюсь перебить, извиниться, но её пальцы сжимают моё колено, и я замолкаю. — Он вообще-то всегда был замкнутым мальчиком, но в тебе было что-то особенное. Он бы с радостью кричал твоё имя с крыши, если бы мог туда добраться. Однажды я застала его после того, как вы вернулись из похода по Уиклоу. Каллум с воодушевлением рассказывал, как вы по очереди сажали на плечи десяток школьников с экскурсии, чтобы они могли заглянуть в гнездо птицы у подножья тропы. — Её губы трогает тихий смешок. — Он был без ума от тебя, знаешь?