С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку стула, проводя рукой по жирным кудрям. Мне нужен душ. Или крепкий напиток. Возможно, и то, и другое — одновременно.

Я не хотел верить, что после всех этих лет она всё ещё способна вот так влиять на меня. Думал, я стал сильнее, взрослее. Что наконец расставил приоритеты. Но теперь ясно: конца этому не будет, пока я не пойму, почему она тогда поступила так, как поступила. Подриг уверен, что она была просто глупой двадцатилетней девчонкой, не знавшей, что делает, но он ошибается. Я не был для неё пустым местом. Не был мимолётным летним романом, о котором забывают, едва уезжают домой.

Потому что ради мимолётного романа не покупают билет на самолёт, когда жизнь рушится.

Я закрываю программу, но бесполезно. Её образ навсегда отпечатался у меня на сетчатке. Допиваю остывший чай и, чувствуя, как ноги подо мной налились свинцом, заставляю себя встать. Коробка возвращается на своё место — в хаос шкафа, где она смотрится так же неуклюже и неуместно, как эта новая версия Лео в картине моего прошлого.

Коряво и совершенно не к месту.

Я всё равно запихиваю её туда, ворча себе под нос: — Просто выясни, зачем она вернулась, и тогда сможешь отпустить. Начать с чистого листа. Двигаться дальше.

Ага, конечно, — шепчет голос в голове.

Сволочь.

Леона

Звуки голосов доносятся вверх по лестничной клетке и просачиваются под щель двери, давая понять, что другие постояльцы начинают просыпаться. Я отворачиваюсь от выцветших цветочных обоев и эхом доносящихся звуков разговоров, прижимая подушку к голове, чтобы заглушить всё это.

Прошла почти неделя после того отключения, и хотя я почти уверена, что наш обет избегать друг друга теперь можно считать недействительным, у меня появилась новая причина пропустить завтрак.

Пробуждение в воскресное утро принесло с собой все худшие симптомы похмелья, хотя накануне не было ничего, что могло бы их оправдать. Когда я сидела напротив Каллума в темноте, чувствовала, как завеса обиды и боли между нами становится тоньше. Я почти могла увидеть его — впервые с тех пор, как вернулась. Но потом взошло солнце, залило комнату светом, и я почувствовала себя обнажённой, как будто сорвала повязку с раны, которая ещё не успела зажить.

И всё усугубляется тем, что каждый раз, когда Каллум видит меня после того вечера, он делает не слишком тонкие попытки поймать момент, чтобы мы могли поговорить. А я — понятия не имею, как это сделать при дневном свете.

Телефон вибрирует где-то на кровати, заставляя матрас дрожать под щекой. Я наугад шарю по простыням, пока не нащупываю прохладную металлическую поверхность. Увидев на экране лицо матери, выдыхаю с облегчением.

Отвечаю на звонок и сразу включаю громкую связь, не утруждая себя тем, чтобы выбраться из-под подушки. — Привет, мам.

— Привет, милая! Ты звучишь так, будто далеко. У тебя что-то закрывает динамик?

Я выбираюсь из своего кокона, сажусь на кровати и подношу телефон к уху.

— Так лучше?

— Намного! Как ты? — спрашивает мама, её голос полон энергии после двухнедельного отпуска. На заднем плане слышится низкий мужской голос, а потом она добавляет: — Папа передаёт привет и говорит, что скучает по тебе.

— Передай, что я тоже скучаю, — отвечаю с улыбкой. Слышу, как она передаёт мои слова, потом скрип двери — наверное, она выходит во двор, чтобы насладиться прохладным осенним утром в Теннесси. Закрыв глаза, я легко представляю старые дубы вдоль их участка, листья которых ярко пылают последними красками перед тем, как уступить место зиме. Там ещё раннее утро, солнце только поднимается над верхушками деревьев, заливая небо мягким оранжевым светом, который сливается с осенней листвой.

То, что даже эта картина не вызывает у меня тоски по дому, о многом говорит.

— Мы вернулись только прошлой ночью, а он уже по уши в планировании следующей поездки, — смеётся мама. — Я думала, на пенсии люди отдыхают.

— Мы обе знаем, что ты бы возненавидела сидеть дома и выходить только на бингo по четвергам.

— Абсолютно верно, — отвечает она и делает глоток, звук которого отчётливо слышен в трубке, отчего я морщусь. — Но правда, пару недель дома его бы не убили.

— Он всю жизнь просидел за рабочим столом. Разве можно его винить?

Папа ушёл на пенсию рано, будучи одним из самых высокооплачиваемых бухгалтеров в компании Stabler Electric — многомиллионной фирме по автоматизации и управлению энергией. Что бы это ни значило. Я перестала пытаться понимать, чем они там занимаются, ещё после пятой рождественской вечеринки, на которую меня потащили подростком. Там собирались в основном пожилые мужчины с седыми волосами в носу, рассуждавшие о «реальном времени автоматизации» с сияющими от восторга стажёрами. Я стояла у стены и просто ждала, когда всё это закончится.

Когда получила водительские права, я просто перестала туда ходить.

После того как мой брат и я закончили колледж и обзавелись семьями — другими словами, перестали сидеть у родителей на шее, отец решил, что можно и отдохнуть. Поэтому возвращение домой и вторжение в их идиллию стали особенно болезненными.

Я прислоняюсь к железной спинке кровати, вытягивая одну руку и прижимая телефон к уху.

— Скучаю по тебе, мам, — шепчу. Она, конечно, слышит.

— И я по тебе, Леона. Когда ты вернёшься домой?

Сердце сжимается. Прежде всего потому, что я больше не чувствую, что то место, о котором она говорит — действительно мой дом. Если быть честной, я вообще не уверена, что он у меня есть.

— Не знаю, мам. Тут ещё есть несколько дел, которые нужно закончить, — мой взгляд уходит к окну, за которым серое, свинцовое небо. От этого вида в голове становится спокойно, несмотря на весь хаос внутри.

— С деньгами всё в порядке?

— Да, я работаю неофициально у хозяйки пансиона, где живу, — усмехаюсь. — Только не выдавай меня ирландским властям, а то депортируют.

— Мой рот на замке, — говорит мама, и я почти вижу, как она делает свой жест — будто застёгивает губы на молнию и выбрасывает ключ. Она делала это со мной с самого детства, ещё когда мои «страшные секреты» заключались в том, что мальчик из детского сада попытался подержать меня за руку.

Пустяки — но она хранила их, как клятву.

— Хозяйка, кстати, мама Каллума, можешь себе представить? — говорю я.

На линии воцаряется тишина. Намного дольше, чем требуется маме, чтобы что-то ответить. Я нервно добавляю:

— Как мал мир, да?

— Очень мал, — произносит она наконец.

Теперь я сама позволяю тишине повиснуть между нами, пока она не становится неловкой — совсем не в духе наших разговоров.

— Леона, — наконец говорит она, — что ты там вообще делаешь? Ты годами не упоминала Каллума, а теперь вдруг летишь на другой конец света, чтобы увидеть его. — Она делает паузу, чтобы слова осели. — Я просто не понимаю, какая у всего этого цель.

— Никакой цели, — отвечаю, покусывая ноготь.

Моя милая мама — после всех этих лет управления домом, детьми и мужем-трудоголиком — до сих пор сводит всё к целям и задачам. В её мире на всё есть план, список шагов и пунктов для галочки. Если ты ничего не отмечаешь в списке, зачем вообще тратить время? Их бесконечные путешествия на пенсии — это так же для неё, как и для отца: спланировать поездку, вычеркнуть, повторить. Это даёт ей чувство цели.

Она ужасно боится, что у меня этого нет. И я начинаю понимать, почему она тревожится.

— Ну, а что он сказал, когда увидел тебя? Наверняка у него уже есть жена, дети, — говорит она с притворной небрежностью, но я слышу, как в тот же миг она об этом жалеет. Мысль щёлкает у неё в голове, и она буквально прикусывает язык на полуслове.

— Он, эм… особо ничего не сказал, — закрываю глаза, представляя его лицо в тот день, когда я появилась на его пороге: холодное, острое. Потом оно меняется — теперь это тот мужчина, что сидел напротив меня при свете камина, открытый, жаждущий ответов, с уснувшей Ниам между нами. — У него есть дочь.