Только с нами это случилось дважды. И я не устану благодарить вселенную за это.

Мы останавливаемся у старых ворот, теперь ещё более проржавевших. Я выскакиваю из машины, распахиваю их, впуская Каллума. Скрип железа — как привет из прошлого. Закрываю за ним и сажусь обратно, тихая, полная ожидания.

У смотровой площадки стоит лишь одна машина — окна запотевшие, и мы оба делаем вид, что не замечаем силуэтов внутри.

Под нами раскинулся город — живой, мерцающий. Окна домов — тысячи крошечных угольков, фары на дорогах — как светлячки. С высоты кажется, будто это просто красота, но я знаю: за каждым огоньком — человек, за каждым человеком — жизнь.

Раньше я просто любовалась этим видом. Теперь — думаю, счастливы ли они. И надеюсь, что да.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

В темноте Каллум находит мою руку, а потом тянет меня за собой, пересекая консоль. Теперь он шире, крепче, чем в двадцать два. Его плечи туго натягивают голубой свитер, и я провожу по ним руками — вверх по мышцам, по рукам, пока наши пальцы вновь не сплетаются. В нашем прикосновении — и робость, и нежность.

— Я буду скучать, когда возьму книгу и тебя не будет рядом, чтобы спросить, о чём она, — шепчу я и касаюсь губами шрама на его подбородке.

Он освобождает мои руки и тянется к краю моего свитера, снимает его.

— Я буду скучать, когда пойду в правительственное учреждение заполнять бумаги, а ты не купишь магнит на память.

Я стягиваю с него свитер, потом свой лифчик — и между нами больше ничего нет. Только кожа, горячая, мягкая, живая.

— Я буду скучать каждый раз, когда пойдёт дождь, — прошептал он, — потому что буду представлять нас у камина в гостинице, с Ниам, свернувшейся между нами.

Мы раздеваемся до конца, неловко, но с какой-то трогательной искренностью. Я снова сажусь к нему на колени — теперь уже без преград.

— Я буду скучать каждую секунду, — выдыхает он.

— И я, — отвечаю. И не могу даже заплакать, потому что чувствую только бесконечную благодарность за то, что мне довелось любить так сильно.

Уголки его губ приподнимаются в лукавой улыбке.

— Пропустим презерватив снова? Рискнём?

Я запрокидываю голову и смеюсь — до боли в животе, до слёз. Так сильно, что грусть растворяется, уступая место чистой радости.

Когда, наконец, удаётся перевести дыхание, я улыбаюсь ему и качаю головой: — Нет, не в этот раз. Если ты снова собираешься сделать меня беременной, пусть это случится тогда, когда я смогу остаться здесь. С тобой.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их осознать, — и в ту же секунду его взгляд теплеет, а моё сердце делает сальто.

— Я бы этого хотел, — шепчет он.

— Я тоже, — отвечаю я. И вдруг понимаю, что это правда.

Он достаёт презерватив из кармана брюк — самоуверенный засранец — и надевает его. А потом оказывается внутри меня, вокруг меня — весь мир сжимается до этого движения, до тихого ритма, что не ломает, а создаёт.

Его губы находят моё ухо, потом шею. Он вплетает пальцы в мои волосы, отводит голову назад и проводит языком по соску. Из моей груди вырывается стон — и в ответ я слышу его.

Я покачиваю бедрами, чувствуя, как мой клитор трется о него, и это усиливает удовольствие. Его грубые руки опускаются на мою талию, поддерживая мой ритм, пока он лижет, сосёт и покусывает. Это всепоглощающее чувство — он внутри меня, он касается меня, он любит меня. Я отдаюсь ему, и он делает то же самое в ответ.

Он стонет, сначала тихо, а потом громче, когда достигает пика. Его пальцы впиваются в мягкую плоть моих бедер, когда он толкается в меня, теряя себя в наслаждении, которое испытывает. Я улавливаю звук его оргазма своими губами, поглощая его воздух в тот момент, когда он выдыхает.

Он вздрагивает подо мной, и его веки дрожат, распахиваясь.

— Что тебе нужно? — шепчет он.

Я качаю головой. Слишком много чувств, чтобы думать о завершении.

— Только это, — выдыхаю я.

Он кивает — будто слышит то, чего я не сказала, и склоняет лоб к моему.

— Сумасшествием будет подумать, что мы созданы друг для друга?

— Безумием было бы верить, что нет.

Из его губ вырывается вздох, лаская мои. — Обещай, что вернёшься ко мне.

Горло перехватывает, потому что я уже слышала эти слова. В памяти вспыхивают образы: положительный тест на беременность на полке в ванной моей студенческой квартиры, чёрно-белые снимки УЗИ, округлившийся живот, и — наша дочь, тихо лежащая на моей груди.

А потом — другой кадр: дом в конце гравийной дороги, кусты гортензий в саду, Ниам, бегущая ко мне с раскинутыми руками, и Каллум, облокотившийся на дверной косяк, улыбка на его лице — яркая, как солнце.

— Обещаю.

Каллум

Лучший день в моей жизни начинается совсем не так, как я себе представлял.

Последние восемь месяцев, когда я думал о том дне, когда Лео вернётся в Ирландию, я видел это как сцену из фильма: я стою у выхода из зоны безопасности аэропорта — при полном параде, с огромным букетом роз в руках, готовый встретить её в ту же секунду, как она переступит порог.

Но вместо этого мои пальцы запутаны в кудрях Ниам, и я тщетно пытаюсь соорудить хоть что-то, напоминающее косу.

По словам моей дочери, у Лео получается гораздо лучше. Теперь, познав совершенство, она не согласна на меньшее.

— Может, пойдёшь в школу с распущенными волосами? — спрашиваю я, разглядывая её школьную форму на предмет пятен от сахарной пудры.

Я ведь приготовил блины, чтобы отпраздновать событие, не осознав, во что ввязываюсь.

Ниам хмурит свои светлые брови, превращая их в одну длинную линию нерешительности.

— Может, Леона позвонит и напомнит тебе, как плести?

Я фыркаю. — Сейчас у неё три часа ночи.

То, чего Ниам не знает — потому что мы решили сделать ей сюрприз, это то, что Лео вовсе не спит. Она как раз приземляется в аэропорту Дублина, за триста километров отсюда. Подриг встречает её вместо меня — без роз, конечно. И хотя это немного раздражает, я не мог пропустить первый день дочери в школе. Да и Лео никогда бы не попросила об этом.

Ниам театрально вздыхает, соскальзывает со стула и подбегает к антикварному зеркалу в прихожей. Долго разглядывает свои непокорные кудри, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, а потом выпрямляется и решительно говорит:

— Пойду с распущенными.

— Правда?

Она коротко кивает.

Неожиданная грусть кольнула меня — я осознал, как быстро она выросла. Не только потому, что выбрала не заплетать волосы, а потому, что она уже достаточно взрослая, чтобы идти в школу без меня. После всей жизни, проведённой рядом со мной или с моей мамой, мне кажется невозможным, что она может быть такой самостоятельной. Но вот она — без тени страха на лице.

Этим она точно не в меня.

— Ну что, готова?

Она хихикает. Мы это репетировали.

— Я родилась готовой.

— Вот моя девочка. — Я беру её рюкзак с кухонной стойки и следую за ней к двери.

Быстрый взгляд на телефон — и понимаю, что Лео уже, должно быть, прошла пограничный контроль. Последний рубеж, и Подриг сможет наконец привезти её домой.

Дорога до начальной школы Ниам занимает всего несколько минут, и вот она уже с радостным визгом выскакивает из машины и несётся к дверям. Она смелее, чем я когда-либо был, и умнее вдвойне. У неё сегодня всё будет отлично, а вот я, скорее всего, превращусь в комок эмоций.

— А ты не собираешься попрощаться с папой? — кричу я ей вслед, и она оборачивается с широкой улыбкой на лице.

— Ой, забыла! — бежит обратно и прыгает в мои объятия.

— Уже забыла про меня. Ты разбила мне сердце, юная леди! — шучу я, целуя макушку, а потом отстраняюсь, чтобы взглянуть на неё целиком. Моё сердце — снаружи моего тела. И я никогда к этому не привыкну.