— Попробуй, сынок. Скажи, чего не хватает.

Я делаю, как велено, беру ложку и дую на соус, прежде чем попробовать.

— Ммм, идеально.

— Достаточно остро? — спрашивает она, нахмурив брови.

Я смеюсь и подхожу к стойке, где сидит Ниам, жуя миску креветочных чипсов.

— Ещё острее, и она бы не стала есть, — говорю я, забирая миску с её колен, несмотря на недовольный взгляд. — Оставь место для ужина, Ниам.

Она так мило надувает губы, что я почти сдаюсь.

Но потом взгляд цепляется за что-то за её плечом — через окно, в саду. Там, в кресле, под плотным одеялом, свернувшись клубком от вечерней прохлады, сидит она. Солнце уже низко, и в его лучах её волосы кажутся не чёрными, а цвета тёплого шоколада.

— Я сейчас вернусь, — говорю дочери, возвращая миску.

Взгляд мамы следует за мной к задней двери; я чувствую, как он жжёт между лопатками. Когда я её открываю, она говорит:

— Помни, что я тебе сказала.

— Помню, — прошептал я.

Лео слышит мой голос или шаги — одно из двух, потому что поворачивается в сторону, как только мои ноги касаются травы. Она не обращается ко мне, и я не удивлён. Разочарован, возможно, но не удивлён.

Я подхожу к ней, и только тогда она поднимает взгляд. В глубине её глаз, отражающих золотой свет заката, как морская гладь, больше нет той боли, что была в последний раз. Вместо этого я вижу принятие, словно она встретила свою судьбу и примирилась с ней.

Желание опуститься на колени и умолять о прощении накрывает волной.

Я остаюсь стоять, едва держась, но слова вырываются сами собой:

— Лео, я не могу передать, как мне жаль. То, что я сказал… Я пойму, если ты никогда не сможешь меня простить. Но я хотел, чтобы ты знала, что…

— Ты знал, — перебивает она, наклоняя голову, — что маки — символ памяти?

Я моргаю, сбитый с толку, пока не замечаю, на что она смотрит. На ладони у неё лежит крошечный металлический мак, поблёскивающий в лучах заходящего солнца.

Леона

Хотя я знаю, что он всего в футе от меня, я вижу Каллума словно через калейдоскоп. Одновременно далеко и невероятно близко. Полного цвета и света. Я не могу не задержать взгляд на этом образе ещё на одно мгновение, зная, какой мрак грядёт на горизонте.

Интересно, так ли чувствовал себя врач, в тот момент, когда ему пришлось сообщить мне новости. Смотрел на молодую женщину, прикрытую тонкой простынёй, и видел человека, жизнь которого он собирается разрушить? Потому что сейчас, глядя на Каллума, я вижу только это.

Я похлопываю по креслу справа от себя. — Садись.

Он не садится. Вместо этого опускается на колени прямо в траву. Так он становится ближе. Ближе, чем ему, возможно, захочется быть, когда всё это закончится.

Острый край металлического стебля цветка вонзается в мою ладонь, когда я сжимаю его. Когда я открыла дверь и увидела ещё один подарок Каллума на полу снаружи, мне хотелось выкопать гигантскую яму и спрятаться в ней. Когда я увидела, что внутри, мне хотелось, чтобы эта яма вела прямо в ад.

— Когда я узнала, что ребёнок… умирает… Я прочитала много блогов. Некоторые советовали не давать ей имя. Мол, так будет легче.

Моя нижняя губа дрожит. Мне пришлось сделать три глубоких вдоха, прежде чем продолжить.

— Но я не могла оставить её без имени. Когда я представляла её, я никогда не видела её больной. В моём воображении она была красивой, здоровой и полной света. — Мягкая улыбка тянет уголки моих губ. — Я представляла, как она бегает по тому полю маков⁵, которое мы нашли летом. Смысл имени лишь укрепил мой выбор, потому что я знала, что буду помнить её всю жизнь.

Каллум смотрит на меня, на его лице отражается разрушение. Он кладёт руку на мою, и я наслаждаюсь теплом. Я запоминаю ощущение его грубых мозолистых пальцев на моих костяшках. Раньше я думала, что хотела бы знать, что это последний раз, когда он меня касается, все эти годы назад. Теперь, когда я знаю, что мне предстоит прощание, я понимаю, как хорошо было оставаться в неведении.

— Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, Лео. — Его большой палец скользит по моей коже туда-сюда. — Я не могу даже представить, каково это было.

Часть моего сердца отпадает, словно земля с обрыва.

— Это причина, по которой вы с бывшим развелись? — Жар в его глазах разгоняет туман заботы. Я вижу, как под его кожей идет борьба за контроль. Злость — на Ника, или на вселенную целиком. Но он борется. Он преодолевает. — Он оставил тебя одну?

Он стоит на коленях рядом со мной, вокруг зелёная трава, как его радужки, и прекрасная гостиница, которую я считаю домом, а чуть дальше море. На мгновение мне кажется, что я чувствую запах соли в воздухе.

Я качаю головой.

— Каллум, — простонала я. Хочу, чтобы это звучало смелее, но не получается. Убираю руку из-под его, укладываю её на молочно-белый амулет, что покоится на моём сердце. — Я узнала, что беременна, через три месяца после возвращения из Ирландии.

Это словно из мифов: как он застывает, превращаясь в камень. Нечеловеческое оцепенение охватывает его тело. Единственное, что выдаёт в нём жизнь, — то, как он то сжимает, то разжимает челюсть.

Вместо того чтобы ждать его слов, крика или ухода, я делаю то, зачем пришла. Отдаю ему частички нашей дочери, которые хранила все эти годы. Сажаю её в его сердце и надеюсь, что она там прорастёт.

— Я была в шоке. Учёба забирала всё время, я ужасно скучала по тебе, и вдруг поняла, что месячные не идут. Я списывала всё на стресс, но прошло уже несколько месяцев. Тест сразу показал две полоски. Я сразу записалась в клинику кампуса. Когда уходила, у меня было направление к гинекологу и предположение, что что-то не так.

Я отвожу от него взгляд, потому что не могу продолжать, когда он смотрит на меня, как на чужую. Мир кружится так сильно, что приходится фокусироваться на коленях, чтобы не стошнило.

— Потом всё подтвердилось. У нашей дочери был синдром Трисомии 18. Её сердце, тело, мозг… ничего не развивалось как должно. Она была смертельно больна. — Слёзы наворачиваются на глаза, размывая зрение. Ну и хорошо. Я устала видеть мир без неё. — У меня нет оправданий, Каллум. Я должна была позвонить тебе. Объяснить. Ты бы пришёл, я знаю, что пришёл бы. Но тогда я думала только о том, как спасти свою девочку. Свою девочку. Это было эгоистично, я знаю. Но я просто не могла поверить, что вселенная дала мне её лишь для того, чтобы потом отнять. В моём мире не осталось места ни для чего другого.

— Даже для меня.

Я моргаю, чтобы прогнать слёзы, и наконец вижу его. Очки сняты, он сложил их и сжимает в кулаке — хоть какая-то опора. С открытым лицом он снова кажется двадцатидвухлетним. На миг я думаю, что время повернуло вспять — что мы снова сидим вместе, рыдаем над снимками УЗИ, оплакивая одно и то же, а не разделённые всем, что я утаила от него.

Я мягко качаю головой. — Даже для тебя.

Он кивнул один раз, затем опустил подбородок, глядя на траву между нами. — Когда она умерла?

— Где-то посреди ночи, на неделе, когда я вошла в третий триместр, — Я сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжить. — Вот так просто. Она была — и её не стало. И я не могла понять, почему она не забрала меня с собой. Я родила её седьмого марта.

— За день до твоего дня рождения?

— За день до моего дня рождения. — Мои губы сжимаются в тонкую, влажную от слёз линию. В памяти всплывает образ мамы, спящей на диване под больничным окном, пока рассвет встречал мой двадцать первый день рождения. Я лежала в кровати и молилась, чтобы время повернулось вспять. Чтобы солнце снова опустилось за горизонт, часы пошли обратно, а моя дочь снова была со мной. Это было последнее желание, загаданное мной на день рождения.

— Ей было бы сейчас… одиннадцать? — Он смотрит на свои руки, считая годы. Потом поднимает глаза. — У Ниам была бы старшая сестра.