Глаза предательски наполняются слезами, и я заставляю себя сделать глубокий вдох — такой, чтобы сдержать бушующий внутри океан боли. Или хотя бы попытаться.

Подриг снова качает головой, глядя в окно, где первые капли дождя начинают тихо отбивать ритм по лобовому стеклу.

— Чёрт его знает, — говорит он хрипло. — Но это разорвало Каллума. Теперь он буквально из кожи вон лезет, стараясь быть для Ниам всем, что ей нужно. Берёт на себя всю боль, чтобы она никогда её не почувствовала.

Сердце сжимается. И всё же в этих словах есть что-то, что немного растапливает лёд внутри меня. Потому что это — тот Каллум, которого я помню. Тот, кто пошёл бы сквозь огонь, лишь бы помочь кому-то в беде. Мужчина, который готов был сделать всё, лишь бы избавить других от страданий.

Перед глазами вспыхивает воспоминание: аэропорт в Дублине. Он стоит там, каменное лицо, без единой эмоции, — только чтобы я смогла уйти. Он знал: покажи он хоть малейшую трещину, я не смогу улететь. Пропущу самолёт, брошу учёбу, мечты, — лишь бы остаться рядом с ним.

Когда мы расстались, между нами осталась тончайшая нить обещания, тянущаяся через океан. Обещание, которое я, как и многие до и после меня, в итоге нарушила.

Я сжимаю губы, не давая вырваться рыданию. Молчание висит между нами, густое, натянутое, и только когда оно наконец рвётся, я нахожу в себе голос.

— Я забегу ненадолго, — говорю тихо. — Не жди меня. Я не поняла, что магазин так близко — домой дойду пешком. Нужно всего пару вещей.

— Уверена? — спрашивает Подриг, глядя на серое небо, по которому уже струятся дождевые дорожки. — Придётся идти под дождём. Опять.

— Ничего, — шепчу я.

Прежде чем он успевает что-то добавить, я выхожу из машины и захлопываю дверь. Иду вперёд, сквозь холод и ветер, позволяя дождю смыть с меня всё — боль, стыд, прошлое. Или хотя бы то, что ещё можно смыть.

Каллум

Обязательно было класть свою чёртову руку ей на спину?

От увиденного перед глазами встала алая пелена. Всё, что я вижу, — это рука моего друга, ложащаяся на поясницу Лео, направляющая её так же, как когда-то делал я. Я почти ощущаю тепло её тела под своими пальцами — или, может, это просто ярость сжигает меня изнутри. Я пытаюсь применить всё, чему учил меня дед: вдох через нос, выдох через рот. Считать в обратном порядке от ста. Представлять, как мои конечности наполняются тёплым золотым светом, который постепенно разливается по всему телу, пока я не становлюсь переполнен им до краёв.

Ладно, последний метод вообще-то предназначен, чтобы заснуть, но сойдёт и сейчас.

Это же просто Подж, напоминаю себе. Он не пытается трахнуть твою бывшую девушку.

Боже, неужели я действительно теперь так о ней думаю? Как о дереве, на котором пометил территорию. Прошло двенадцать лет, ради всего святого. Надо взять себя в руки.

Я бросаю на стол горсть евро и поднимаюсь, оставляя за собой недопитое пиво и, надеюсь, эту вспышку безумия, которая на меня накинулась. Дермот смотрит на меня с подозрением, складки на лбу будто прорезаны ножом. Измотанный и опустошённый, я лишь киваю ему и выхожу.

Шум голосов, наполнявший бар, стихает, как только я оказываюсь на тротуаре. Словно я заткнул уши ватой — мир становится одновременно приглушённым и болезненно чётким. Нужно несколько секунд, чтобы найти равновесие. В висках нарастает головная боль, я тру челюсть, двигая её из стороны в сторону, будто после удара, пытаясь ослабить напряжение.

Без толку. Небо, как по расписанию, раскрывается, проливая на мостовую дождь. А значит, и на меня. Я закидываю голову, как Лео в тот день, когда она появилась на моём пороге — только если тогда она ловила солнечные лучи, то я сейчас пытаюсь впитать холодную влагу кожей.

Зачем я всё это себе устраиваю? Это просто женщина, которую, если честно, я уже совсем не знаю. Мы оба прожили целые жизни за то время, что были врозь. Позволять её присутствию так выводить меня из себя — нелепо.

В тот момент, когда Кэтрин вышла за дверь, я поклялся больше не тратить время на легкомысленных женщин. Ниам — мой мир, и она заслуживает моего полного внимания. Ей уж точно не нужно видеть, как отец снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, заставляя думать, что именно так и выглядят отношения.

Внутри меня всё ещё осталось немного решимости, хоть приходится искать её на ощупь. Я натягиваю её на себя, как чужое пальто — сидит плохо, но греет.

Я справлюсь. Я смогу игнорировать Леону Грейнджер, пока она остаётся по эту сторону Атлантики.

— Папа, а что значит реакция как у коровы?

Я замираю, оставив расчёску в спутанных влажных кудрях Ниам. Она зачерпывает ложку каши, не отрывая взгляда от своего любимого мультфильма, пока я тщетно пытаюсь заплести ей косу. Теперь к списку сегодняшних неудач добавилось и непонимание её вопроса.

— Можешь привести пример?

— Вчера я уронила бутылку с чистящим средством со стола, и Леона успела поймать её до того, как она упала на пол. Она сказала, что у неё “реакция как у коровы”, и поэтому она поймала её так быстро.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, хотя головная боль после вчерашнего уже подступает снова.

— Думаю, она сказала реакция как у кошки, — поправляю я. — Как у соседских котов, которые заходят в сад к бабушке. Даже если ты их напугаешь и они падают со стены, всё равно приземляются на лапы. Это значит, что у них хорошее равновесие.

— Я никогда не пугала котов, — говорит она, нахмурившись. — А ты пугал?

Я бы соврал, если бы сказал, что никогда не гнал их, рыча и размахивая руками. Не фанат я этих мин, которые нахожу в саду, чаще всего в своих лучших туфлях. Но как бы я их ни пугал, мамины подачки из кухни всё равно возвращают котов за добавкой.

Вместо того чтобы лгать Ниам, я делаю то, что родители умеют лучше всего — ухожу от ответа: — А как ты думаешь, что значит “реакция как у коровы”?

Она задумывается, глядя вперёд. Её ножки болтаются в воздухе между сиденьем стула и полом, отбивая ритм её размышлений.

Я почти заканчиваю, и на этот раз, кажется, у меня выходит самая ровная коса за всю историю, когда Ниам внезапно снова поворачивается ко мне, вырывая прядь из пальцев, и выдает басом:

— Муууу!

На моих глазах коса расплетается за считанные секунды. Я упираю руки в бока и изображаю обиду: — Ну зачем же ты так? Я только закончил!

Ниам пожимает плечами и хитро улыбается. — Реакция как у коровы.

Я не выдерживаю и смеюсь, любая тень раздражения тут же исчезает. Вот о чём никто не предупреждает, когда говорят о родительстве. Все обсуждают бессонные ночи, болезни и бесконечные вопросы, когда ребёнок наконец заговорит. Но никто не говорит, насколько смешными бывают дети.

Ну, по крайней мере, мой ребёнок. Не знаю, как там остальные бедолаги, у которых нет своего личного комика. Грудь наполняется гордостью, и я обнимаю Ниам, прижимая к себе так крепко, как только могу, не задушив.

— Люблю тебя вот настолько сильно.

Она отвечает, выдыхая слова сквозь мои руки: — И я тебя. Вот. Настолько. Сильно.

Когда эмоции немного отпускают, я отхожу и оцениваю масштабы разрушений.

— Плохие новости, милая. Придётся начинать заново.

Но вместо того, чтобы расстроиться, она оживляется: — У Леоны вчера было две косички. Ты можешь сделать мне две косички, папа? Чтобы я была как она?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки чуть сильнее, чем стоило бы, и чувствую металлический привкус крови. Два упоминания Леоны за одно утро. Кажется, Неруда был прав: любовь коротка, а забвение долгое.

— Эм… Я не очень-то умею делать две косички, солнышко.

— Можешь посмотреть видео, как раньше! — невозмутимо предлагает она, зачерпывая новую ложку каши. Её совершенно не волнует перспектива провести полчаса, пока я смотрю, как какая-то женщина плетёт манекену косу.