Всё ради того, чтобы моя дочь выглядела как Леона. Настоящие мучения.

Когда Ниам замечает, что я не спешу искать видео, она оборачивается, выпячивая нижнюю губу: — Пожалуйста, папа.

Чёрт. Этому невозможно сказать «нет».

— Ладно, — вздыхаю я, доставая телефон и включая самое понятное видео, замедлив его до минимума. Ниам фыркает, довольная победой — как будто она когда-то проигрывала.

— Леона вообще много смешного говорит, — сообщает она, болтая ногами, пока я пытаюсь удержать её гладкие, шелковистые пряди. — Она называет мусорку помойкой. — Она хохочет, пробуя американский акцент.

Я улыбаюсь, сам того не замечая. Любопытство подкрадывается, и прежде чем я успеваю его сдержать, я спрашиваю:

— А ты часто её видишь?

Я не знаю, что именно ожидаю услышать, ведь я же ясно дал понять, чтобы она держалась подальше от моей дочери.

Ниам наклоняет голову набок — теперь косы точно будут неровными.

— Не очень часто. Она приходит вниз убирать после завтрака, когда всё уже съедено. Бабушка говорит, что она спит очень долго. Иногда мы обедаем все вместе. Она хорошая, папа, — напевает Ниам тихонько, обдумывая каждое слово. Я никогда не встречал более вдумчивого почти-пятилетнего ребёнка. — Обидно, что ты её так сильно ненавидишь.

Устами младенца… Стыд мгновенно заливает мне щёки, и дело тут вовсе не в том, что косы получились катастрофически кривыми.

— Я не ненавижу её, — шепчу я, скорее себе, чем Ниам.

— Тогда почему твой голос становится злым и страшным, когда ты с ней говоришь?

— Потому что, солнышко… — Я запинаюсь, не находя нужных слов. Как объяснить такое ребёнку? И что ещё хуже — если мою обиду невозможно оправдать даже перед ребёнком, то какое я имею право продолжать её держать?

В горле тысячи крошечных иголок. Не в первый раз на меня накатывает чувство, что я один несу этот груз — объяснять дочери все сложности мира. И где-то глубоко внутри я ловлю себя на том, что хочу, чтобы рядом была мама — не обязательно Кэтрин, просто добрая, безликая мать, которая помогла бы объяснить, что в жизни бывают боли. Иногда их причиняют другие люди — нарочно или случайно.

— Лео… Леона и я давно были знакомы, — начинаю я наконец, — и есть кое-что из тех времён, что делает папе грустно, когда он вспоминает. — Я завязываю косички двумя крошечными резинками и молюсь, чтобы она не видела результат и не дала ему оценку. Затем целую её макушку — обязательный финальный штрих. — Но ты права, я не должен быть злым. Постараюсь вести себя лучше.

Она поднимает мизинец, как видела в одном из детских фильмов, которые заставляет меня крутить по кругу сутками, и ждёт, пока я не коснусь его своим.

— Даёшь мизинечное обещание?

Ну, значит, слова она запомнила неправильно. Но это слишком мило, чтобы исправлять

— Мизинечное обещание, — говорю я, слегка тряхнув её мизинец, закрепляя сделку. — А теперь давай выйдем на солнышко, пока не поздно. Кажется, вечером будет буря.

Леона

Моё тело болит в местах, о существовании которых я раньше даже не подозревала, и я начинаю задумываться, не начало ли это конца.

Тридцатилетие не пугало меня так, как многих моих знакомых. Как и в каждый предыдущий день рождения, я встретила его с миром в сердце, зная, что прожила ещё один день, приближающий меня к встрече с моим ребёнком. Но вот к тому, как быстро тело начнёт отзываться на боль, я не была готова. Стоит лишь раз лечь в неудачной позе — и проснёшься с шеей, которая потом болит неделю.

Пару лет назад мы с Ником и его коллегами поехали кататься на ватрушках по озеру. Меня тогда неудачно выбросило из воды, я ударилась бедром, и с тех пор оно ноет, если долго сижу.

Оказалось, что постоянная уборка номеров — застилание постелей, чистка душевых и все остальные мелочи, из которых состоит моя новая работа — требует куда лучшей физической формы, чем у меня есть. Я ковыляю на кухню после того, как подготовила последнюю комнату к приезду гостей, и встречаю там усмешку Шивон.

— Теперь понимаешь, как я себя чувствовала, пока ты не появилась, — смеётся она, и этот молодой, звонкий смех так контрастирует с морщинками, в которых спрятана целая жизнь.

Иногда, когда она не по колено в огороде с Ниам, а я не по локоть в унитазе, она делится со мной историями. Больше всего мне нравятся те, где упоминается Каллум — она приберегает их для особенно тяжёлых дней. Когда Шивон вспоминает его детские проделки или подростковые годы, глаза у неё загораются — видно, что ей это приносит радость не меньше, чем мне.

— Кофе? — она протягивает мне только что наполненную кружку.

Я киваю с благодарностью. — Да, пожалуйста.

Я довольно мычу, когда горечь касается горла и растекается теплом по всему телу, прислоняюсь бедром к столешнице напротив Шивон и тоже смотрю в окно.

— Скажешь мне, если я тебя загоняю, ладно, милая? — она делает глоток, переводя взгляд с сада на меня. Глаза у неё зелёные, как свежая трава. Как я сразу не поняла, что она мать Каллума, с такими-то глазами? — Хотя, признаюсь, мне приятно иметь помощь.

Я мягко улыбаюсь и качаю головой. — Мне не сложно. Хорошо, когда есть чем заняться.

Что-то мелькает в её лице.

— А чем ты занималась до того, как приехала сюда? Помню, Каллум говорил, ты тогда мечтала стать журналисткой. Это из-за работы ты вернулась?

— Ну и память у вас, — говорю я с натянутой улыбкой, хотя внутри всё ёкает. — Нет, я работала редактором юридических текстов. Фирма сократила штат, и я попала под сокращение.

Она сочувственно морщится. — Жаль.

— Пустяки, — отмахиваюсь я. — Это просто работа. Будут и другие.

Она наклоняет голову, внимательно разглядывая меня, и я чувствую себя словно под рентгеном — будто она видит всё, что я привыкла прятать глубоко внутри. Приходится бороться с желанием отвести взгляд.

— Если ты не любила свою работу… тогда что ты любишь? — спрашивает она.

Вопрос попадает прямо в цель. Что я люблю? Когда-то у меня был целый список ответов. Путешествия стояли в нём на первом месте. Именно они когда-то привели меня сюда. Именно поэтому я хотела писать о далёких странах и людях, чтобы вдохновлять других.

После того как я потеряла Поппи, учёба превратилась в медленное движение по тёмному туннелю в поисках света. Потом друг отца предложил мне место редактора в своей юридической фирме, и тогда, в свежем горе, у меня не было сил бороться за стажировку или писать в агентства. Эта работа стала первым проявлением милости вселенной за два года, и я вцепилась в неё изо всех сил.

Потом появился Ник — человек с корнями толщиной с секвойю. Мы познакомились на конференции, и я влюбилась — спокойно, безопасно. Он не хотел никуда уезжать, и я не стала настаивать. Мой загранпаспорт истёк, а вместе с ним ушла и мечта. Когда я получила новый, уже после развода и смены фамилии, это было скорее привычкой, чем необходимостью.

Слёзы жгут глаза, и я надеюсь, что Шивон не замечает. Хотя, судя по тому, как смягчается её взгляд, она всё чувствует.

Я, может, и не любила Ника с той всепоглощающей силой, с какой любила Каллума, но всё же любила. Это была тихая, надёжная любовь. И её потеря оставила собственные шрамы.

— Знаете, — наконец говорю я, прочистив горло, — я, кажется, только начинаю это понимать.

Шивон кивает, сжимая губы. Её свободная рука ложится поверх моей, стоящей на столешнице.

— Когда отец Каллума ушёл, мне тоже пришлось многое осмыслить. На это ушло много времени. Но время — всё, что нужно.

— Мне нравится. Время — всё, что нужно, — повторяю я.

— Спасибо. Я наверняка у кого-то это украла, — подмигивает она. — Можешь украсть у меня.

Я смеюсь, чувствуя, как уходит напряжение из плеч. — Не откажусь.

— Ладно, комнаты прибраны, и сегодня, возможно, один из последних тёплых дней в этом году. Почему бы тебе не сходить на рынок при общинном центре? Только возьми дождевик — знаешь, как быстро тут меняется погода, — она мягко щипает меня за плечо и добавляет: — Вдруг немного прогулки снова разбудит в тебе жажду путешествий.