Я киваю. В руке уже новый напиток. Не помню, когда он появился, но благодарна, что он есть.

Подриг внимательно смотрит на моё лицо, будто ищет ответ.

— Ты всё ещё любишь Каллума? Любила ли вообще?

В его голосе нет ни осуждения, ни вызова. Он не пытается оценить мою реакцию. И я понимаю — что бы я ни ответила, он не подумает обо мне хуже.

И именно поэтому я решаю сказать ему правду.

Глаза наполняются слезами, и в этот раз моргать бесполезно. Они падают вместе со словами, что срываются с губ: — Я никогда не переставала.

Он лишь кивает — будто и ожидал этого, и протягивает мне бумажную салфетку. Я вытираю глаза, смущаясь, что плачу на людях, и машу Дермоту в конце стойки:

— Можно нам по шоту, пожалуйста?

Каллум

Я еду, кажется, целую вечность, хотя в Кахерсивине просто не хватает дорог, чтобы это было правдой.

Какое-то время я позволял всей мерзости, копившейся внутри, выплеснуться наружу. Всему спектру — от ядовитой ревности до всепоглощающей ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль. И когда мне кажется, что я уже пережил всё, приходит горе — как затянувшийся эпилог, дописывающий финал.

Очки запотевают. Я говорю себе, что это из-за горячего воздуха из вентиляции, но потом по щеке катится предательская слеза. Моргаю, пытаясь согнать влагу — не хочу вылететь с этой узкой дороги, петляющей между бескрайних полей. Солнце уже зашло, и вслед за ним приходит сумеречный час, окрашивая мир в безумный пурпурный оттенок. Всё вокруг кажется неправильным — небо тает и растекается в темноту, слишком красиво, чтобы я мог это вынести. Эта красота царапает, как наждачная бумага. Или я просто проецирую на неё собственное раздражение.

Бинго, язвит внутренний голос. Я останавливаюсь.

Разочарование — в себе, во всей этой ситуации — накатывает, как лавина. Хоронит меня под снегом и обломками, пока я не могу дышать.

Бесконечно долго я просто сижу в машине, глядя вперёд. Не видя ничего, только ощущая боль. Сегодня утром я был уверен, что хочу лишь ответов — чтобы наконец избавиться от неё. А теперь одно только предположение, что у неё может быть кто-то другой, превратило меня в первобытного идиота. Я могу сколько угодно говорить ей, чтобы возвращалась в Америку, но тошнотворная боль в груди ясно даёт понять: я хочу, чтобы она осталась.

Я врал себе так долго. Я никогда не буду свободен от неё. И, чёрт возьми, не хочу.

Телефон разрывает тишину ночи. Я хватаю его, надеясь, что это Лео. Пусть даже она звонит, чтобы послать меня к чёрту за то, что я ревнивый придурок, я приму это с радостью. Лучше уж услышать её голос, чем не слышать вовсе.

Всё внутри сжимается, когда я вижу, что звонит Подриг.

— Алло?

— Во-первых, — бормочет он, явно пьяный, — ты вообще в курсе, что ты идиот? Прямо король всех идиотов?

Я снимаю очки, провожу рукой по лицу. — Рад, что новости о моих успехах быстро распространяются.

Он икнул.

— Просто хотел убедиться, что ты знаешь.

— А во-вторых будет, или ты позвонил, чтобы добить меня?

— Ну, это тоже, да. — На фоне гул голосов. Я слышу, как Дермот спрашивает, хотят ли они ещё по одной.

Они?

— Подж, с кем ты пьёшь?

— Во-вторых, — орёт он, полностью игнорируя вопрос, — нам нужно, чтобы ты нас забрал. Мы очень, очень пьяные.

— Мы? — спрашиваю я, хотя уже всё понимаю.

— Со мной твоя леди, парень! — он разражается хохотом, и я отодвигаю телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Ха! Леди-парень!

Я включаю передачу и трогаюсь, не дожидаясь подтверждений. Сердце подскакивает к горлу. Даже если бы он умолк, я не смог бы вымолвить ни слова.

Это может быть мой единственный шанс — сказать ей, что я чувствую. Узнать, есть ли хоть крошечная возможность преодолеть эту пропасть между теми, кем мы были, и кем стали сейчас. Может, уже поздно, но чёрт побери, я должен попробовать.

Сквозь его пьяные бормотания и смех я слышу знакомый голос:

— С кем ты разговариваешь? — доносится откуда-то издалека голос Лео, а потом, когда телефон перемещается, становится ближе. — О боже…

Связь обрывается, и я сильнее нажимаю на газ.

Лео всегда была весёлой, стоило ей выпить. И когда я захожу в паб и вижу, как она отплясывает фокстрот с Дермотом, я даже рад, что эта часть осталась прежней.

Никогда не видел, чтобы старик двигался так быстро. Быстрая, традиционная мелодия подходит к концу, как раз когда он наклоняет её в поклоне, насколько позволяет его сутулая спина.

Она выпрямляется, вся сияющая, запыхавшаяся. Пока не видит меня.

Хотя она и старается сделать лицо непроницаемым, глаза выдают её. В них бушует буря — но не та, от которой хочется бежать. Та, за которой хочется гнаться.

Как я вообще мог убедить себя, что хотел от неё только ответов?

— Я пришёл отвезти тебя домой, — сказал я, игнорируя приподнятую бровь Подрига и его мерзкую ухмылку. Он сидит на табурете и наблюдает за нами, как за финалом теннисного матча с первых рядов.

Она стискивает зубы, глядя прямо на меня: — Я достаточно трезвая. Дойду сама.

Я изучаю её несколько секунд, понимая, что она говорит правду — и вдруг где-то глубоко внутри поднимается смех. Приходится кашлянуть, чтобы скрыть улыбку, которую так отчаянно хотят выдать мои мышцы лица.

— Так почему ты не ушла?

Она бледнеет. — Что?

Не знаю, зачем я это делаю — при том, насколько шаткое положение между нами, — но я делаю шаг ближе.

— Ты знала, что я приду. Могла уйти сразу. Но не ушла. Почему?

Её рот открывается, потом снова закрывается. Она понимает, что выдала себя. Я всё ещё чувствую слишком сильную вину за то, что сделал, чтобы наслаждаться этой мимолётной победой.

— Давай доставим его домой, — киваю в сторону Подрига, который с каждой секундой всё больше сползает со стула, — а потом нам с тобой нужно поговорить.

Она выдергивает из-под его головы маленькую коричневую сумочку — единственную «подушку», что он смог найти, — и голова ударяется с глухим стуком. На её лице мелькает сожаление, но она быстро стирает его.

— Нет, спасибо, — говорит она, проходя мимо меня к двери. — Думаю, нам уже не о чем говорить.

Даже лёгкое касание её плеча поражает меня электричеством. К тому моменту, как я нахожу слова, она уже на полпути к выходу. Я догоняю её и осторожно хватаю за локоть.

— Леона…

Она мгновенно замирает и смотрит вниз, на то место, где соприкасаются наши тела. В её взгляде — ни тепла, ни эмоций. Только холод, которого я никогда прежде в ней не видел.

Я тут же отпускаю руку.

— Прости за то, что сказал. За каждое грёбанное слово. Просто сядь в машину, пожалуйста. Мне нужно поговорить с тобой.

Она внимательно меня изучает. Взвешивает, стою ли я её времени. Я выпрямляюсь, как перед приговором, лишь бы оказаться прощённым, даже если не заслужил.

Её лёгкий кивок разбивает меня на части. Мне приходится сжать колени, чтобы не пошатнуться.

Пока она не передумала, я быстро подхватываю Подрига и вывожу нас всех наружу, к машине.

Мы едем в тишине дольше, чем я когда-либо молчал рядом с Лео. Единственный звук — приглушённое похрапывание Подрига на заднем сиденье. Когда мы наконец доезжаем до его квартиры — студии над ювелирной лавкой в нескольких улицах от реки, я поворачиваюсь к нему через плечо, а потом бросаю взгляд на Лео.

— Не верится, что вы пили вместе, а вырубился в итоге он.

Моя попытка пошутить едва доходит до цели. Её щека чуть-чуть дёргается — слабый намёк на улыбку, но, возможно, это просто совпадение.

— Ты ясно дал понять, что не хочешь, чтобы я была здесь, — говорит она, и голос звучит до невыносимости грустно. — Так что просто занеси его, а потом покончим с этим.