Шивон оказалась права. Прогуливаясь по улице после долгожданного душа и переодевшись в чистое, я щурюсь от яркого солнца. Всё вокруг кажется насыщеннее — пастельные тона лавочек вдоль дороги, зелень гор вдали. Порывистый ветер мечется по городу, растрепав мне волосы. Лето делает свой последний рывок в случайный осенний день, и я, признаться, благодарна ему за это.

Фермерский рынок кипит жизнью. Над толпой сплетаются звуки лёгкой музыки и гомон голосов — продавцы торгуются с покупателями, кто-то смеётся, кто-то спорит. В этой суете чувствуется энергия, и я сама невольно иду бодрее. И вдруг в голове вспыхивает короткая, почти неуловимая мысль:

Как бы я хотела, чтобы Каллум был здесь.

Я тут же отмахиваюсь. С ума сошла? Как можно скучать по человеку, с которым не виделась двенадцать лет? Ведь моё сердце тоскует не по нынешнему Каллуму — не по этому мрачному, сдержанному мужчине. А по тому, каким он был тогда: жизнерадостному, способному превратить даже поход в налоговую в приключение.

Моё внимание привлекает прилавок с деревянными магнитами ручной работы. Я беру один, рассматриваю. На нём вырезана карта Ирландии, а в юго-западной точке, где находится Кахерсивин, — крошечное сердечко. Похоже на те карты в торговых центрах с отметкой “Вы находитесь здесь”.

— Сколько стоит? — спрашиваю я у мужчины за прилавком. Он отвлекается от спора с пожилой женщиной, которая пытается сторговаться за резную разделочную доску.

Щурится, оценивает магнит у меня в руке, потом поднимает взгляд: — Пять евро.

Я вспоминаю, как Каллум когда-то учил меня торговаться, особенно на ярмарках. Вынимаю две монеты и показываю ему:

— У меня только четыре.

Он переводит взгляд с моих пальцев на лицо, потом снова на женщину, ожидающую снисхождения. — Ладно, забирай.

— Спасибо! — я бросаю монеты в банку и ухожу, слыша, как он тут же объясняет женщине, почему не может отдать доску за пятёрку.

Я прячу магнит в сумку, представляя, как он займёт место в коробке на верхней полке шкафа в гостевой комнате у родителей. В коллекции, начатой тем самым днём, когда Каллум подвёз меня в Ньюбридж. После того, как я закончила дела в налоговой, он ждал меня на углу, прислонившись к машине. Его золотистые волосы трепал ветер. Когда я подошла, он протянул ладонь с довольной улыбкой и вложил мне в руку зелёный магнит в форме клевера.

— В память о дне, когда ты стала гражданкой Ирландии, — сказал он. — По крайней мере, для налоговой службы.

Воспоминание вызывает улыбку, хотя сердце болезненно сжимается.

Я прохожу мимо лавок с едой и украшениями ручной работы. Женщина за соседним столом зовёт меня на гадание. Я вежливо качаю головой: — Нет, спасибо.

Хотя хочется объяснить ей: когда худшее уже произошло, будущее перестаёт быть загадкой. Оно просто будет, с тобой или без тебя. И всё, что ты можешь — это дожить до него.

Последняя палатка, к которой я подхожу, заставлена корзинами с детскими игрушками. Деревянные поезда, раскрашенные в основные цвета, пирамидка из кубиков с надписью MAEVE'S TOY CHEST и мобиль над кроваткой с крошечными лесными зверушками из розовой шерсти.

— Не поверите, они сделаны из шерсти, — говорит женщина, выходя из глубины палатки. Наверное, и есть Мэйв. — Все вручную. Ушла уйма времени.

Я восхищённо рассматриваю крошечную птичку, сидящую на ободке мобиля.

— Невероятно.

— Меня отец научил, когда я была маленькой, — улыбается она. — Теперь сама мастерю. Он не любит признавать, но я лучше, чем был он.

Я улыбаюсь краешком губ.

— Уверена, он вами гордится.

— Ещё бы! Ему нравится, что я продолжаю семейное дело.

Я чувствую, как она наблюдает за мной, но не поднимаю глаз. Разглядываю крошечного слонёнка, лежащего на ладони. В горле встаёт ком, дышать становится трудно.

— У вас есть дети? — спрашивает она, чуть наклонив голову. Длинные серебристые серьги касаются её шеи. — Могу сделать скидку, всё-таки последний рынок сезона.

Я раскрываю рот, но слова не идут. Приходится сделать глубокий вдох, протолкнуть воздух через ком в горле. Потом выдыхаю и наконец произношу:

— Есть, да. Но ей уже одиннадцать. Для таких игрушек поздновато.

Я выпускаю слонёнка из рук, мгновенно жалея о прикосновении мягкой, колючей шерсти.

— Одиннадцать? Вы не выглядите как мать одиннадцатилетней! — смеётся она и поглаживает свой живот, где у многих женщин остаётся немного мягкости после родов. — Я родила прошлым июнем, первую. Вы и сами знаете — жизнь меняется полностью.

— Это точно, — шепчу я.

Я пытаюсь представить, что бы сказала ей, будь моя дочь жива. Что рассказала бы о капризах в два года, о первом дне в школе, о зарождающемся подростковом упрямстве. Часть меня почти верит в эту выдуманную историю — будто вернусь в гостиницу, и дочь будет стоять в саду рядом с бабушкой, гордо держа в руках выкопанную репу.

Я понимаю, что слова, которые я хочу сказать ей — как мать ребёнка, который умер, — ничем не отличаются от тех, что я сказала бы, если бы моя дочь жила.

Ветер бьёт в лицо, и я надеюсь, что он спишет на себя случайную слезу, сбежавшую по щеке. Быстро вытираю её, достаю из кошелька несколько купюр — ровно столько, сколько стоил мобиль, и протягиваю женщине. Та смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Потратьте их на что-нибудь нужное для вашей дочери. Или на то, что давно хотели для неё. И когда вернётесь домой — крепко обнимите её и подержите дольше, прежде чем она ляжет спать. И постарайтесь помнить, как вам повезло, что она у вас есть, даже когда вы устали до потери пульса. Иногда я всё ещё чувствую тяжесть своей — у себя на груди — и скучаю по этому сильнее, чем могу вынести.

Последние слова едва слышны, и я не знаю, что она считывает с этой тягучей густоты в моём печальном голосе, но она кивает и тихо говорит:

— Я так и сделаю. Спасибо.

— Не за что, — отвечаю я и ухожу от мобиля и всех остальных игрушек, которые мне никогда не суждено купить. Я не успела пройти и десяти шагов, как останавливаюсь, споткнувшись о взгляд пары вопрошающе-зелёных глаз.

Каллум стоит в очереди к киоску с мороженым; Ниам слишком сосредоточена на предстоящем лакомстве, чтобы заметить меня. А вот он — заметил. Не знаю, как долго он смотрел, но морщины между его бровями говорят, что он видел слишком много.

На долю секунды я думаю — пойти к нему и объясниться. Попытаться залатать недоумение очередной красивой ложью. Добавить ещё один слой того, что потом придётся распутывать, когда я наконец во всём признаюсь.

Но Ниам дёргает его за рубашку, напоминая, что подошла их очередь заказывать, ветер меняет направление, взбивает мои волосы, загораживая обзор, и я вспоминаю выражение на его лице, когда вчера ушла от их стола.

Я продолжаю идти. И он не делает ни малейшей попытки меня остановить.

Каллум

Иди к ней.

Раз за разом, несмотря на все оправдания, которые я прокручивал в голове сегодня днём, пока смотрел на Лео, мозг отвечал одной и той же командой: Иди к ней. Утешь её. Не имело значения, что я понятия не имел, что случилось, не имел ни малейшей догадки, почему она трогала тот детский мобиль с некой благоговейностью, которая застряла где-то в щели между моим сердцем и рёбрами. Даже если бы я не смог предложить ничего, кроме неуклюжих слов и мягкого прикосновения — я должен был попытаться.

Но я не пошёл. Я замялся, Ниам отвлекла меня, и прежде, чем я понял, Лео уже уходила. Я должен был радоваться — чем больше между нами дистанция, тем лучше. Но когда она исчезла с рынка под дневным солнцем, мне показалось, будто какая-то часть меня ушла за ней.

Ниам врезает мне пяткой прямо в позвоночник как раз в тот момент, когда свистящий порыв ветра грозит лопнуть мои барабанные перепонки, и это сочетание выдёргивает меня из раздумий. Я смотрю на часы на прикроватной тумбе. Красные цифры сообщают, что время чуть за одиннадцать. Ещё один порыв бьёт в стену дома, и старый коттедж стонет под натиском. После одного из самых приятных погожих дней за последние недели кажется, будто вселенная решила наказать нас за то, что мы слишком насладились.