Я бы с удовольствием перевернулся на спину, но дочка уже свернулась клубком, прижавшись ко мне. Сколько бы ей ни было лет, стоит только начаться непогоде — она шлёпает по коридору, толкает мою дверь и шепчет: «Папа, мне страшно».

Сколько бы лет ни было мне — эти слова размягчают меня в одну секунду. Поэтому я сейчас занимаю процентов десять от общей площади собственного матраса.

Будто другая женщина в моей жизни получает от своей внучки какой-то сигнал вмешаться в мой сон, телефон вспыхивает — звонит мама. Я рычу, тянусь к мобилке, стараясь не потревожить Ниам. Поднимаю трубку.

— А вот ты где.

— Тебе тоже привет.

— Долго же ты!

— Глубокая ночь вообще-то, — огрызаюсь я. Ниам шевелится рядом, и я понимаю, что придётся выбираться из тёплой постели и продолжить разговор в коридоре. Я медленно высвобождаюсь из-под одеяла, укрываю дочь потеплее. Она свернулась, как кошка, так плотно, что я невольно улыбаюсь, прокрадываясь наружу. В трубку шепчу: — Что такое, мам?

В ответ — раздражённый вздох и металлический грохот на фоне.

— Ах, чёрт, — бурчит она. Шуршание телефона и вой ветра режут слух, пока она наконец не собирается и снова дышит в микрофон: — Свет вырубило, я пытаюсь разжечь камин, пока постояльцы не начали мёрзнуть и искать, где согреться.

Я прямо вижу, как она мечется по гостиной, опрокидывает каминные щипцы и загоняет себе занозы, пытаясь набить дровами очаг. Я зажимаю переносицу и прислоняюсь спиной к стене. — Что я могу сделать?

— У тебя есть дрова?

Перед глазами всплывает пустая стойка в гараже, всё ещё ждущая пополнения после последних холодов. Это единственное дело, о котором я всегда забываю — и мама прекрасно об этом знает. — Нет, пока не успел.

— Лучше бы ты поехал сюда, пока и у тебя свет не вырубили.

С глухим, злым выдохом я иду на кухню и выглядываю в окно, отмечая, как провод качает ветром. — Ладно. Сейчас разбужу Ниам, и мы выезжаем.

— Жду.

Я разворачиваюсь и шагаю обратно по коридору, смиряясь с тем, что это был весь мой ночной сон — то есть никакой. Возвращаюсь в спальню, включаю прикроватную лампу и мягко трясу Ниам за хрупкое плечо. Я едва успеваю разбудить её и всунуть её ноги в обувь, как комната тонет во тьме.

Скидывая пальто, я вешаю его на крючок у двери, затем — такое же крошечное пальтишко Ниам. Одинаковые серые бушлаты выглядят рядом комично. Я опускаю взгляд на мою девочку, и она смотрит в ответ сонными глазами.

— Пойдём, любовь моя, — я подхватываю её.

Её голова оседает у меня на груди, и вскоре она снова крепко спит. Я иду по коридору; ветер едва слышен — его глушат стены множества комнат большого постоялого двора. Несколько постояльцев уже собрались в гостиной, каждый устроился на своей мебели, греясь у огня. Я уже почти решаю отправиться на поиски матери, когда она сама входит в комнату, а за ней — двое сонных мужчин, сцепивших руки под клетчатым пледом, которым они укутались, чтобы согреться.

— Садитесь вот сюда, на шезлонг. Согреетесь моментально, — предлагает мама, указывая на лежанку у камина. Пара кивает и, прижавшись друг к другу, устраивается на старом цветочном шезлонге.

— Всё в порядке? — шепчу я, стараясь не разбудить Ниам. Я приглаживаю её волосы — косички, которые мы заплели утром, почти полностью распались, но она настаивает плести их, чтобы быть как Лео.

— Всё великолепно, разве что пара лёгких обморожений. Кому вообще нужны пальцы на ногах? — фыркает она, довольная своим преувеличением.

— Уверен, что все пальцы на месте, мам. — Зимы здесь мягкие, хотя я бы и сам не стал сидеть в пятиградусной погоде без тепла, если бы был выбор. Но, как видно, его нет — раз я здесь.

Что-то вспыхивает в лице матери, оседает в её выражении. Она скрещивает руки, окидывает комнату взглядом.

— А вот Леону я что-то не видела.

Ток пробегает по позвоночнику при одном упоминании её имени — до самых кончиков пальцев, которыми я сильнее прижимаю к себе Ниам. Я стараюсь сохранить невозмутимость, но вижу ту секунду, когда мама ловит мою реакцию: её губы растягиваются в улыбку Чеширского кота.

— Почему бы тебе не подняться и не проверить её? — Она плывёт к единственному свободному дивану и падает на него, будто из неё вышибло все силы. — Я бы сама, просто вконец вымоталась от всей этой беготни. — Руки вытягиваются, она делает хватательные движения. — Давай сюда малышку, мы с девочкой погреемся у огня.

— Удобно как, — бурчу я. Я не имею ни малейшего понятия, как смотреть в глаза Лео после того, как проигнорировал её на рынке, но объяснить это матери — не вариант. — Уверен, если бы ей было холодно, она бы уже спустилась.

— Я бы и не узнал, что тут огонь, если бы Шивон не пришла сказать, — отзывается один из мужчин — по акценту американец — с шезлонга. — Мы уже смирились, что будем греться голыми в обнимку.

Его партнёр ухмыляется слишком многозначительно, мне от этого неловко. Или это картинка Лео и меня в том же положении вспыхивает в голове — и от этого я краснею.

Так или иначе, уйти из комнаты, оставив все эти взгляды, кажется внезапно наименее ужасным решением.

— Ладно, я пойду за ней. — Я усаживаю Ниам рядом с бабушкой и направляюсь к коридору, шаги отдаются эхом. Я не позволяю себе думать о том, что делаю — и не могу: стоит начать — и я не дойду даже до пролёта между этажами.

Добравшись наконец до верха лестницы, я стучу костяшками по двери Лео, едва слышно, так, что это не прорезает даже мои собственные уши, не то что дерево. Я встряхиваю напряжение с плеч и стучу снова — уже отчётливо, коротко и резко.

За дверью — ни звука. Ни скрипа кровати, ни шагов. Я зажмуриваюсь и выдыхаю, прежде чем прочистить горло. Стучу ещё раз:

— Лео?

Тишина. Неужели она стала так крепко спать? Или игнорирует нарочно?

Ладно, пусть мёрзнет. Не вижу смысла стоять тут и трястись на лестничной площадке, пока она демонстративно дуется. Я уже почти ухожу, когда рука сама тянется к ручке и поворачивает её. Прежде чем разум успевает опомниться, я переступил порог, стою в холодном лунном свете её комнаты и впервые за двенадцать лет смотрю на спящую Лео.

Невозможно объяснить, что происходит в теле в этот миг. Я качаюсь вперёд — тянет к ней, словно к магниту, даже когда мозг ревёт, что это ошибка. Оставь её. Пусть страдает.

Но она и так страдает. И именно поэтому я не могу уйти.

Она видит сон, это ясно. С протяжным, мучительным стоном, какого я никогда не слышал, она мечется разбросанными движениями, и, несмотря на холод, покрыта тонким слоем пота — лоб блестит в полоске лунного света из окна. Ветер дребезжит в раме, но этот звук не достигает того места, где она сейчас. Не достигает и мой голос.

— Лео? Лео, любовь, это Каллум.

Я останавливаюсь лишь потому, что упёрся в край её кровати, тянувшись к ней, как всегда тянулся. Только раньше она была солнцем, вокруг которого я хотел вращаться, а теперь — шёпотом, к которому нужно склониться ближе, чтобы услышать.

Я тянусь к её плечу, отчаянно желая вырвать из сна, который так мучает её лицо. Замираю, когда медленная слеза скатывается по её щеке. Вниз, вниз, вниз — в ямку у горла. У меня пересыхает рот, я забываю собственное имя. Есть только Лео, её боль — и моё нелепое желание защитить её, несмотря ни на что.

Я отрываю себя от этих чуждых ощущений, словно щёлкаю рубильником. Я веду себя как извращенец — стою и смотрю на неё, пока она спит. Нужно разбудить её, отвести вниз к огню, а потом выйти под ветер и дождь, чтобы хоть как-то прийти в себя.

— Леона, — говорю я, и мягко трясу её за плечо. Она вздрагивает, оживая, в её глазах на миг вспыхивает страх, прежде чем узнавание и растерянность смешиваются на лице.

— Каллум? — Она натягивает одеяло повыше, прикрывая грудь, всё ещё сонная, но достаточно в себе, чтобы смутиться. — Что ты здесь делаешь?