Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.

Перевод: Даша

Вычитка: Катрин К, Анна

Дорогой читатель,

Как всегда, для меня огромная честь, что вы взяли в руки мою книгу. Я безмерно благодарна за возможность создавать эти истории, и Лео с Каллумом с самого начала заняли особое место в моём сердце.

Да, эта книга — о их истории любви. Но в то же время она рассказывает о пути Лео через горе после мертворождения их дочери двенадцать лет назад. В ней есть воспоминания о беременности и потере, переданные через письма, написанные их дочери, Поппи. Эта тема, безусловно, тяжёлая для многих, и я хочу, чтобы вы позаботились о себе и своём душевном равновесии. Пожалуйста, читайте с осторожностью. Если упоминания о выкидыше, мертворождении или потере ребёнка причиняют вам боль — возможно, стоит выбрать другую мою книгу.

И каждой женщине, которая может узнать себя в этой истории — мне искренне жаль ту потерю, которую вам пришлось пережить. В вас заключена безмерная сила. Никогда об этом не забывайте.

С любовью,

ХБ

Посвящается с любовью моей сестре, Бренди.

И нашей прекрасной маме, которая несла Бренди в своём сердце всю жизнь.

Я люблю тебя, мамочка.

12 лет назад

Леона

Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что город горит.

С этой высоты уличные фонари и освещённые окна сливаются в море мерцающих искр — словно угасающий костёр. Я бросаю взгляд на Каллума — на жёсткую линию его челюсти и мягкость в глазах.

Нет, не угасающий огонь. Скорее тот, что только разгорается.

— Стоило нарушать правила? — угол его губ дрогнул, когда он произнёс это. Взгляд по-прежнему устремлён в долину, где мерцающие огни Дублина отражаются в блеске, собирающемся у его ресниц. Вечер окрашен печалью с тех пор, как мы уехали из поместья, угрожая прорваться сквозь плотину радости, которую мы так старательно строили. Мы оба знаем, что приближается утро. Просто стараемся отсрочить его, насколько можем.

Я беру его руку с рычага коробки передач, переплетаю наши пальцы и сжимаю трижды — быстро, в нашем ритме. Он говорит о воротах у подножия горы, которые он заставил меня открыть вручную. Судя по количеству машин, припаркованных на смотровой площадке, не мы одни нарушили закон, так что мои страхи уже притихли.

— С тобой всегда стоит, — отвечаю я.

Он издаёт странный смешок — наполовину смех, наполовину всхлип — и вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Что я буду делать без тебя, Лео?

Мои брови сами собой поднимаются, но я решаю не упрекать его за это ненавистное прозвище. Последняя ночь вместе — можно и уступить.

— Хм, не знаю. — Порыв ветра трясёт машину, сгибая деревья и траву, устремляясь вниз, к городу. — Может, наконец выспишься, и твой дядя перестанет ненавидеть меня за то, что я держу тебя допоздна.

Мы одновременно смотрим на часы на приборной панели. Едва перевалило за одиннадцать. — Начиная с завтрашней ночи, — добавляю я.

Мышца на его челюсти дёргается. Ему не нравится, когда я говорю о жизни после моего отъезда. Он просто не может поверить, что я действительно вернусь.

Я освобождаю руку и касаюсь его подбородка, прижимая большой палец к знакомой впадинке от шрама — воспоминанию о его днях в гэльском футболе, в правилах которого я до сих пор путаюсь, несмотря на все его объяснения.

— Эй, — шепчу я. Его длинные ресницы дрожат, когда он наконец поднимает взгляд на меня. Почему у мужчин всегда самые красивые ресницы? Они делают его и без того слишком привлекательное лицо почти нечестно прекрасным. — Сегодня мы счастливы, помнишь? Ты обещал мне — никакой грусти до утра.

Его взгляд становится серьёзным; ярко-зелёные глаза внимательно изучают моё лицо, будто он старается запомнить каждую черту.

— Легко тебе говорить. Ты выпила достаточно сангрии, чтобы усыпить лошадь.

Мы оба смеёмся. Его смех — низкий гул грома под звоном моего собственного.

— Сам виноват, нечего было вести меня в испанский ресторан.

— Я не ожидал, что у креветок будут глаза, когда их принесут на стол.

Перед глазами всплывает, как он, морщась, пытается оторвать головы креветкам, забрызгав белую рубашку. Я не могу сдержать смех.

Он бросает на меня укоризненный взгляд, но в уголках губ прячется улыбка.

— Это было не смешно! Еда не должна смотреть на тебя!

Это наша последняя ночь здесь. На какое-то время, по крайней мере.

Я отстёгиваю ремень безопасности и, неловко балансируя, перелезаю через консоль на заднее сиденье. Чёрное платье задирается — наверняка что-то показывая, но он не жалуется.

Теперь он просто смотрит на меня — тем самым тяжёлым взглядом, который обволакивает, как тёплое одеяло. Я похлопываю по сиденью рядом: — Иди сюда. Места хватит на двоих.

Он бросает взгляд за моё плечо, в окно. — Здесь же другие машины.

— И все они слишком заняты своими задними сиденьями, чтобы следить за нашим.

— Тут ты права. — Не раздумывая, он протискивается через узкое пространство между сиденьями и с глухим ударом плюхается рядом. Лицо вспыхивает от усилия.

Я наклоняюсь, снимаю туфли на каблуках — не самый практичный выбор, особенно после прогулки по мощёным булыжником улицам. С алкоголем в крови возвращаться стало ещё сложнее. За лето, проведённое здесь, я так и не перестала удивляться, насколько древние даже самые обычные вещи вроде дорог. По американским меркам — архаика.

Поворачиваясь, я закидываю одну ногу ему на колени и устраиваюсь сверху. Его ладони находят мои бёдра, удерживая меня на месте. Если бы я подняла взгляд, наверняка увидела бы другую машину позади, где пара так же потерялась друг в друге. Но я не поднимаю — слишком занята тем, чтобы запомнить его лицо.

Светлые кудри отрастают, касаясь ушей и падая на лоб. Я запускаю в них пальцы — он тихо стонет. Его челюсть, покрытая лёгкой щетиной, напрягается. В последние дни некогда бриться или стричься — каждая минута на счету.

— Как я могу попрощаться с тобой? — его голос едва слышен. Комок подступает к горлу, я еле дышу. Он заправляет прядь моих волос за ухо, и это нежное движение разбивает меня на части.

— Никак, — выдыхаю я. Воздух тяжелеет. Его большой палец смахивает слезу с моей щеки. — Ты не попрощаешься, Каллум. Скажешь: «До скорого». Увидишь, май придёт быстрее, чем кажется, и мы снова будем вместе. Потом я закончу колледж и вернусь навсегда. Всё случится так быстро, что ты пожалеешь, что у тебя не было побольше одиночества. Потому что когда я стану твоей, я стану твоей навсегда.

— Мне нравится, как это звучит. Навсегда. — Его улыбка призрачна, будто соткана из света. — Можно, чтобы оно началось уже сейчас?

— Оно началось в тот момент, когда ты вошёл на кухню. Я пропала тогда.

Слёзы снова наполняют его глаза, переливаются через край. Он закрывает их, и крошечная капля катится по щеке. Я целую её, чувствуя соль на губах.

Он опускает голову мне на грудь. Его дыхание, горячее и тяжёлое, пробивается сквозь тонкую ткань платья, заставляя кожу пылать, а сердце биться быстрее. Его руки скользят выше, касаясь моих бёдер, где платье задралось. Медленно, мучительно медленно, пальцы поднимаются — под подол, под резинку тонких кружевных трусиков. Он тянет её, вырывая из меня тихие вздохи желания.

— Обещай, что вернёшься ко мне. — его губы шепчут эти слова у меня на ключице. Он не мог произнести их вслух. Как, если я почувствовала их прямо в своей душе?