— Ниам, можно мне минутку поговорить с Лео?

Дочь обрывает поток слов, обе вздрагивают от звука моего голоса. Лео поднимает глаза — настороженные, внимательные; мягкая улыбка исчезает. Я заставляю себя не скучать по ней.

— Папа, её зовут Леона, — строго поправляет меня дочь. — Почти как Фиона.

Я прикусываю губы, чтобы сдержать смешок. Лео, к её чести, выглядит довольной — будто ей приятно, что даже моя дочь встала на её сторону в этой старой борьбе за имя.

Почему-то именно это подливает масла в огонь. Злость вспыхивает, горячая, колющая, и я делаю усилие, чтобы говорить ровно:

— Ниам, вниз. Иди найди бабушку.

Услышав перемену в моём тоне, дочь бросает быстрый взгляд на Лео и, ни слова не говоря, соскальзывает со стула, пересекает влажный пол и выбегает в коридор. Я смотрю на следы маленьких ступней и напоминаю себе, почему должен держаться за гнев.

Потому что без гнева останется лишь боль. А боли у меня — с избытком на всю жизнь.

— Значит, ты правда решила это сделать, — говорю я. Это не вопрос.

Лео бросает швабру и губку в ведро. Поднимаю взгляд — она переплетает пальцы перед животом, глаза настороженные, но твёрдые, встречают мои.

— Сделать что? — спрашивает тихо.

Я обвожу рукой комнату. — Остаться. Работать.

Рушить мою жизнь

Она пожимает плечами. — Это меньшее, что я могу сделать для Шивон за то, что она пустила меня к себе.

Что-то в самой мысли о том, что мама помогает ей, после того как видела, что я страдал из-за неё, подбрасывает дрова в костёр.

— Твой муж не скучает по тебе?

Она даже не моргает. Будто окаменела.

Я отталкиваюсь от дверного косяка и делаю несколько шагов вперёд — так, что между нами остаётся всего пара метров. Достаточно близко, чтобы запугать, но не настолько, чтобы узнать, пользуется ли она всё тем же шампунем с запахом цитрусов.

— Значит, развелась — и решила примчаться сюда? И что, мы просто продолжим с того места, где остановились, будто ты никогда и не исчезала?

Мой голос поднимается выше, чем я намеревался, и именно тогда она вздрагивает. Стыд проходит по спине, но я обращаю его в топливо, не в тормоз.

— Всё не так, Каллум, — её голос дрожит, но она делает вдох и продолжает. — Это было год назад. Я здесь не из-за Ника. — Она вдыхает снова, а у меня перехватывает дыхание. — Я здесь, потому что оставила кое-что незаконченным.

Смех вырывается у меня хриплым, почти болезненным. — Мягко сказано.

В её голубых глазах вспыхивает предупреждение. — Это нечестно.

— Знаешь, что нечестно? — рычу я, указывая на неё пальцем. — Думать, что встретил свою родственную душу, а потом увидеть, как она просто исчезает с лица земли, даже не сказав «пошёл ты, мы больше не увидимся». А потом узнать, что она выходит замуж, и понять — что просто нашла кого-то получше и даже не удосужилась попрощаться. Вот что нечестно.

Она едва заметно качает головой. — Всё было не так.

— Тогда как? — выпаливаю я.

Каждый атом моего тела дрожит от ожидания, от надежды. Надежды на то, что наконец-то я смогу получить хоть какое-то подобие завершения. Что когда я выйду отсюда, старая рана будет зашита.

Но она колеблется. Её губы — те самые, бледно-розовые, идеальные — приоткрываются, лишь чтобы снова сомкнуться. Правды я так и не узнаю.

Её руки разжимаются и вместо этого опускаются к животу. Странно. Она словно сворачивается внутрь себя, и это желание обнять её расползается по венам так стремительно, что я понимаю — нужно отступить, иначе руки сами потянутся к ней.

Я усмехаюсь её молчанию и уже поворачиваюсь, чтобы уйти, забрать дочь и вернуться домой, когда нахожу слова для последнего предупреждения. Я не могу защитить себя от нахлынувших чувств. Но я должен защитить Ниам.

— Просто не делай этого, — я машу рукой в сторону стула, где сидела Ниам, и взгляд Лео на миг соскальзывает туда, — не с Ниам. Не обнадёживай её. В её жизни было достаточно разочарований.

Не дожидаясь ответа — если она вообще собиралась что-то сказать, я выхожу из комнаты и спускаюсь вниз, где нахожу Ниам, сидящую на нижней ступеньке вместе с моей матерью. Обе вдруг начинают делать вид, что внимательно изучают перила.

— Смотри, оно шатается! — говорит мама, пытаясь покачать неподвижную деревянную перекладину.

— Мы уходим, — говорю я, игнорируя её и подхватывая Ниам на руки — так, как не делал уже давно. С каждым годом она всё ближе к полной самостоятельности, а я всё ещё не могу привыкнуть к миру, где она не нуждается во мне каждую минуту. Но, будто чувствуя, что это нужно мне, она не возражает. Просто кладёт голову мне на грудь и позволяет нести себя к машине.

Дома я действую на автопилоте — ужин, вечерние ритуалы — всё будто вне тела. Слова Лео, а точнее, их отсутствие, оставили меня без опоры. Когда Ниам наконец засыпает, я снимаю брюки и рубашку, которые дядя называет обязательными даже для работы из дома, и надеваю футболку, шорты и старые кроссовки из нижней ячейки шкафа.

Я щёлкаю выключателем в гараже, и в нос бьёт лёгкий запах сырости. На дальней стене закреплены два неоново-зелёных каяка, справа от них — висят непромокаемые куртки и гидрокостюмы. В ближайшем левом углу стоит небольшая газонокосилка и скромный набор садовых инструментов — всё, что осталось от тех давних летних дней, когда мама приезжала сюда со своими родителями и сажала цветы в саду, за которым теперь ухаживаю я.

В противоположном углу — штанга и несколько блинов, разбросанных как попало. Это моё жалкое подобие домашнего спортзала. В хорошую погоду — или просто в хорошие часы — я бегаю по холмам, чтобы заставить кровь разогнать лень после рабочего дня за столом. Но бывают дни, когда дождь не прекращается, или ночи, когда не удаётся уснуть, — тогда я поднимаю тяжести в этом вечно влажном убежище.

После пары растяжек и разогрева с пустым грифом я добавляю по блину с каждой стороны и заставляю мышцы работать. Ощущение жжения, пробегающего по спине и вниз по бёдрам, даёт выход накопившейся злости. Оно возвращает меня в тело. Оно очищает голову от мыслей о голубоглазой шатенке, которую я до сих пор не научился ни желать, ни ненавидеть.

Добавляю ещё по блину и повторяю движения. Пот собирается на лбу, скользит по позвоночнику. Дыхание становится хриплым, но я продолжаю, борясь с желанием остановиться, лечь, позволить себе утонуть в чувствах, что вновь поднимаются из глубины.

Первая ошибка — что я не слушаю тело, когда оно кричит об отдыхе. Вторая — что добавляю ещё по блину с каждой стороны. В лучшие дни это мой личный рекорд. Сегодня — не лучший день.

Боль пронзает ногу, и я теряю равновесие, роняя штангу с грохотом, который, кажется, способен разбудить Ниам на другом конце дома. Хромая, я отступаю назад и падаю на табуретку в углу, пока боль пульсирует от бедра до самых пальцев ног. Я сверлю взглядом штангу, будто это она виновата в моей глупости, потом, стиснув зубы, добираюсь до дома и иду в душ, делая воду как можно горячее.

Когда, наконец, падаю в постель — слишком усталый и разбитый, чтобы даже одеться, я сосредотачиваюсь на ощущении простыней на коже. На тенях, что двигаются по потолку.

Я не позволяю себе думать о Лео. Тем более — желать, чтобы она была рядом.

Но во сне она приходит.

Леона

Нам с Шивон понадобилось совсем немного времени, чтобы войти в привычный ритм. Несмотря на мой страх, что обида её сына как-то просочится в её отношение ко мне, она остаётся неизменно доброжелательной и спокойной, пока я пытаюсь встать на ноги. Хотя, думаю, я бы тоже радовалась, если бы кто-то внезапно взял на себя чистку туалетов из моего списка дел.

Каждое утро она записывает новых постояльцев в журнал на консольном столике в прихожей. Я наблюдаю из окна, пока Каллум не уедет, и только тогда спускаюсь вниз, чтобы проверить, какие комнаты нуждаются в уборке. К этому времени великолепный завтрак, который Шивон готовит каждое утро, уже почти полностью разобран гостями, спешащими продолжить своё путешествие по Дикому Атлантическому пути.