Возможно, правильнее всего — нести это самой, со всей болью. Защитить его от сожалений, с которыми мне придётся жить вечно.

Я сжимаю губы в тонкую линию, проглатывая все слова, которые так и рвутся наружу. Когда я убеждаюсь, что смогла запереть их в маленькой клетке своего сердца, я открываю рот, чтобы заговорить.

И Каллум ловит мои слова своими губами.

Его рука обвивает мою спину, притягивая к себе, а другая тянется в мои волосы. Я защищена от ветра, окутана теплом его тела, его запах пронизывает меня и оживляет. Наши губы движутся в унисон, открываются и исследуют друг друга. Когда его язык касается моих губ, я раскрываюсь для него — и вот мы уже пробуем друг друга, дышим одним и тем же священным воздухом.

Я чувствую твёрдые очертания его груди. Мои руки вцепляются в ткань его свитера, притягивая ближе, но этого всё равно недостаточно. Я хочу забыть всё, кроме этого. Всё, кроме него и меня.

Единственного, что когда-либо чувствовалось правильным.

Каллум

Леденящий ветер яростно свистит вокруг нас, но он не в силах пробиться сквозь чувственный жар языка Лео, движущегося в унисон с моим. Меня согревают её руки, цепляющиеся за поясницу. В ответ я поддерживаю её подбородок, и румянец желания разгорается под моими пальцами, как огонь.

Она одновременно и знакома, и нова на вкус. Что-то внутри меня трескается. Не знаю, то ли это моя решимость, то ли горечь, за которую я держался все эти годы, — но меня охватывает дрожь от нужды. Мы прижаты друг к другу, мягкость её живота давит на мой твёрдый член. Её спина выгибается, прижимая грудь к моим рёбрам. Я хочу её целиком. К чёрту холод, проезжающие машины и взгляд Бога на этот чёртов камень. Если бы она позволила, я уложил бы её прямо здесь и показал, как сильно я по ней скучал.

Стон, зарождающийся глубоко в груди, превращается в хныканье, когда она отстраняется. Её щеки мокрые, мои тоже.

Я провожу большим пальцем по её упругой коже, стирая боль, которую мы оба несли слишком долго. Я могу не знать всего, что её тяготит, но знаю достаточно. Я знаю, что способен нести этот груз.

— Пойдём домой, Лео.

Её губы, красные и распухшие от того, что я кусал их, слегка приоткрываются, словно она хочет что-то сказать. В глубине её глаз что-то мелькает, и губы смыкаются. Она кивает и переплетает свою руку с моей, позволяя мне вести её обратно к машине.

Когда мы петляем по узкой дороге, ведущей обратно в долину, а затем в Кахерсивин, Лео остаётся молчаливой. Её взгляд прикован к окну, стекло запотевает с каждым её выдохом. Если бы не её рука на моем левом колене и мягкое движение большого пальца туда-сюда, я бы испугался, что оттолкнул её.

— Пенни за твои мысли? — предложил я, когда дворники заскрипели, пытаясь справиться с внезапным дождём.

Краем глаза вижу, как уголки её губ слегка поднимаются, но жест не несёт радости. Он пустой, полон боли.

Я сдерживаю порыв резко свернуть на обочину, схватить её за талию и посадить к себе на колени, где мог бы обнимать и защищать её от воспоминаний, причиняющих ей страдание. Наш поцелуй дал мне ощущение триумфа, но, похоже, для неё всё было наоборот.

— Я думаю о страхе, — говорит она спокойно. Её голос тише дождя, и мне приходится напрячься, чтобы услышать её. — О том, как он меняет тебя, и есть ли шанс, что ты изменишь его.

Теперь она смотрит прямо перед собой, но взгляд пустой — она ушла туда, куда я не могу дотянуться.

Я прочищаю горло, нервно ожидая ответ на вопрос, который не могу не задать.

— Чего ты боишься?

Сухой смешок прорывается из её горла, за которым наступает такое долгое и тяжёлое молчание, что я начинаю думать: это весь ответ, который я получу.

— Думаю, я боюсь подвести людей, которых люблю. Ещё сильнее, чем уже подводила, — размышляет она. Я останавливаюсь на перекрёстке и наконец смотрю на неё. Она вертит амулет между большим и указательным пальцем, печально улыбаясь на стекло. — Боюсь, что я эгоистичный, ужасный человек, разрушает всех, к кому прикасается.

Это так много неизведанной правды — и боли, что перехватывает дыхание. Я смотрю на неё, завороженный и растерянный. Каждая клеточка моего тела умоляет дотронуться до неё, утешить, убедить, что она не то чудовище, за которое себя принимает.

Двенадцать лет назад, если бы Леона прошептала это признание в другой машине, на другой горе, я бы яростно не согласился с ней. Но потом она ушла и больше не вернулась. И в отсутствие любых иных фактов я списал всё на её эгоизм.

А что, если она права? Разве она не знает лучше всех, в чём её недостатки? Дед всегда говорил слушать, когда кто-то говорит, кем он является. Мои уши настороже, но сердце ещё не готово услышать.

Гудок сзади прерывает мои мысли, и Лео приходит в себя, глянув на меня, а затем через плечо в одно движение. Гладкая линия шеи нарушена только её пульсом — единственным признаком того, что под холодной поверхностью бушует жизнь.

Я выжимаю газ, пока она устраивается в кресле, и успокаиваю себя мыслью, что по-настоящему эгоистичные люди никогда не осознают своей эгоистичности. И их уж точно не пугает сама возможность этого.

На уровне моря горы поднимаются вокруг нас, как рука, бережно держащая в своей ладони. Дорога петляет к дому, по бокам поля, склоняющиеся под ветром, с которым я борюсь за управление машиной. Мы проезжаем каменные мосты и гравийные дороги, мимо рек и озёр с водой настолько тёмной, что отражает хмурое небо. Лео молчит так долго, что я почти уверен, что она заснула, что не противоречило бы привычной версии, которую я знал.

Когда мы достигли окраин города, она поворачивается ко мне, подтягивая колено. Она изучает меня взглядом. Я чувствую, как её взгляд скользит по моей коже, оставляя жжение везде, куда попадает. Я вспоминаю её вкус, изгибы и впадины её тела, прижатого ко мне, и жар опускается ниже, чем хотелось бы, пока я за рулём.

— Чего ты боишься больше всего, Каллум?

Я быстро бросаю взгляд в её сторону, и она в ответ поднимает брови.

— Что? Я показала тебе своё, теперь показывай своё.

Самоанализ для меня не в новинку, но редко, глядя внутрь себя, я оставался доволен увиденным. Дед, упокой Бог его душу, заставлял меня этим заниматься, пока был жив. Он задавал тяжёлые вопросы, потому что знал, что именно они в итоге делают человека лучше. Лео всегда была такой же. Никогда в жизни меня не заставляли смотреть на себя внимательнее, чем тем летом, когда она расспрашивала о моих надеждах и сожалениях, когда заставляла перечислять, что бы я изменил в мире и в чём хотел быть лучше своих родителей. Я вдруг понимаю, что она понравилась бы деду.

Я прочищаю горло, включая поворотник на дороге, что ведёт мимо полей Эоина к коттеджу. Лео хмурит брови, когда машина уходит вправо, но она не спрашивает, почему я везу её к себе, а не к ней.

— Наверное, быть брошенным, — наконец выдавливаю я, ненавидя, как хрупко звучит мой голос. Я годами латал эту уязвимость, и всё же правда выходит наружу такой обнажённой.

Губы касаются моего плеча — настолько тёплые, что я чувствую их сквозь ткань свитера. Просто поцелуй. Она не говорит, не даёт мне спасительного выхода. Просто даёт понять, что она здесь, но сцена принадлежит мне.

Со вздохом я заставляю себя продолжить:

— Меня бросали многие. Отец. Кэтрин…

— Я, — шепчет она.

Я смотрю в её сторону.

— Да, и ты. — Я не ищу ей оправданий, а она их не просит. Ещё одна причина, по которой я не верю, что эгоистична. — Ты, и даже мой дед. Когда он умер, это ощущалось почти как предательство, хоть я понимаю, что он ничего не мог поделать.

Я никогда не говорил этого вслух, и ощущение — будто глыба с плеч рухнула. Дед был стар. Его тело сдавалось. Он держался очень долго, и часть меня думает, что он делал это ради меня, а не ради жизни. Он дал мне то, что мой отец даже не попытался. Но я хотел большего. Больше времени. Больше памяти. Больше наставлений.