В голове вспыхивает та ночь. Я так был сосредоточен на том сне, где она видела меня, что забыл — в другой раз мне буквально пришлось вытаскивать её из ужаса. На миг закрадывается мысль, что, может, и в кошмарах появляюсь я. Потом отгоняю её: нечего быть самовлюблённым придурком.

Я облокачиваюсь на дверной косяк, молча наблюдая, как она смывает мыло со стен душа, а потом выходит — босиком, ступая на полотенце, расстеленное на полу вместо коврика. Я замечаю ярко-розовый лак на руках, в тон с её пальцами ног, и это мелкое, интимное наблюдение почему-то пробивает меня сильнее всего. Как будто я случайно узнал, что её бельё одного цвета.

Да, воображение, спасибо за картинку.

Я встряхнул головой, возвращая себя в реальность. Нам обоим нужно на воздух — к дороге, к простору, к чему угодно, чтобы развеять этот туман в голове. Потому что если останемся здесь ещё хоть немного, я сделаю то, чего делать нельзя. Особенно при возможности, что в любой момент вбежит моя дочь.

— Эм… ну, — сказал я, и она подняла на меня взгляд из-под ресниц, пока вытирала разбрызганные по ногам капли воды. На ней неоновые оранжевые шорты для тренировки, из-за которых её смуглая кожа кажется ещё темнее. Я сглатываю. — Я тут подумал. Ты ведь уже почти месяц здесь, а мы так и не сходили ни в одно приключение вместе.

— Приключение?

Я киваю, немного выпячивая грудь. Я знал, что это то, что ей нужно. Что нам нужно. И тот факт, что даже после двенадцати лет я всё ещё способен угадать, что сделает её счастливой, наполняет меня тёплой гордостью.

— В машине лежат два колбасных рулета с твоим именем на них.

— Приключение и колбасные рулеты? — Она ахнула, хлопая рукой по груди. — Это что, мой день рождения?

Я притворяюсь, будто смотрю на несуществующие часы.

— Не знаю, вроде ещё не март, но, может, я ошибаюсь.

Её губы чуть приоткрываются, она моргает раз, другой. — Ты помнишь, когда у меня день рождения?

Боль разрастается в груди, как пожар, не давая вдохнуть. Неужели она думала, что значит для меня так мало, что я бы забыл её день рождения? Разве я не показал ей, как сильно она для меня важна?

Дьявол на плече шепчет: может, поэтому она тогда ушла? Потому что думала, будто никому не будет дела, что она исчезнет.

Я вздрагиваю, и все эти мысли рассыпаются, как пепел. То время прошло. Теперь мы строим нечто новое, хрупкое и драгоценное. Такое, что нельзя так просто разрушить. Я хочу в это верить. Я должен в это верить.

— Конечно, помню, — хрипло говорю я. Протягиваю ей руку — она берёт её, позволяя вывести себя из ванной. Я веду её к лестнице, потом наверх, в её комнату, открывая дверь. Утреннее солнце уже разлилось по комнате, золотыми лучами ложась на ту ужасную цветочную стену, которую я так и не уговорил маму заменить. Кровать помята, но заправлена — будто она пригладила покрывало, а потом просто села поверх. Шкаф открыт, и у меня возникает острое желание подойти и провести пальцами по каждой блузке, по каждой паре брюк — по тканям, которые касаются тех частей Лео, по которым я схожу с ума.

Она проходит мимо меня к шкафу. Как будто читая мои мысли, проводит рукой по вешалкам, задерживаясь на каждой вещи, прежде чем перейти к следующей. Когда её пальцы касаются голубого свитера — того самого, который заставляет её глаза сиять, — она снимает его и бросает на кровать. Потом добавляет к нему пару джинсов.

Её взгляд встречается с моим — в нём искорки смеха. Она зацепила большие пальцы за пояс шорт и приподняла бровь.

— Мне нужно переодеться.

Не отрывая взгляда, я тянусь рукой за спину, закрываю дверь и облокачиваюсь на неё.

Она заколола верхнюю часть волос, обнажив уши. Я наблюдаю, как знакомый румянец поднимается от шеи вверх, под алмазными гвоздиками и к крошечному серебряному кольцу.

Шорты сползают медленно, мучительно — по рельефу твёрдых мышц, из-за которых её бёдра всегда были моим любимым местом, якорем, за который я держался, когда входил в неё. Ткань падает к её ступням, и когда я наконец позволяю себе поднять взгляд, вижу чёрное кружево, едва прикрывающее то, что должно прикрывать. Кровь мгновенно приливает к паху.

— Лео, — стону я, не в силах скрыть желание в голосе, — мне придётся отвернуться на следующем этапе, иначе мы никогда не выйдем из этой комнаты.

Её нижняя губа чуть выпячивается, выражая разочарование, потом следует тяжёлый вздох.

— Наверное, ты прав. — Она поворачивается к шкафу, думая, что этим делает мне одолжение, и начинает поднимать футболку над головой. Всё, что я успеваю увидеть — это идеальные округлые линии её ягодиц в чёрном кружеве, прежде чем заставляю себя отвернуться.

В углу стоит письменный стол, а на нём — цветочный блокнот. Он так гармонирует с обоями, что я непроизвольно усмехаюсь. Сквозь шелест ткани, скользящей по коже, которую я бы предпочёл оставить обнажённой, Лео спрашивает: — Что смешного?

— Не ты, любовь. — Качаю головой. — Никогда ты. Просто подумал, что этот блокнот идеально сочетается с обоями…

— Что за блокнот? — В её голосе появляется резкая нотка. Прежде чем я успеваю ответить, она уже оказывается передо мной, становится между мной и столом. — Так что там насчёт колбасных рулетов?..

Я обхватываю её бедро, притягивая ближе, чтобы она почувствовала, что именно сделало со мной это маленькое представление. Она шумно втягивает воздух, её глаза тяжелеют, становятся полузакрытыми, когда она поднимает взгляд на меня. Больше всего на свете я хочу накрыть её губы своими, вкусить тот выдох, который неизбежно сорвётся у неё через секунду, но позволяю себе лишь одно — ощущение её тела, прижатого к моему. Я запоминаю каждую линию, каждый изгиб и впадину, желая навсегда отпечатать это ощущение в памяти, чтобы в любой момент вернуть его.

Я наклоняюсь ближе, так что наши губы почти касаются. — Не стоит стесняться своего дневника.

Прежде чем она успевает ответить, я отступаю. Сначала она движется за мной, словно тянется вперёд на импульсе, но потом берёт себя в руки. Я открываю дверь, широко распахивая её, давая ей возможность уйти, а в её взгляде борются жар и что-то ещё, неуловимое.

— Пойдём. Рулеты остывают.

Она моргает, словно стряхивая туман с мыслей, и на лице появляется радостная улыбка.

— Точно, — говорит она, доставая обувь из-под стола. — Ну и куда мы отправляемся в этом приключении?

Леона

Следы цивилизации постепенно исчезают — расстояние между домиками заполняется волнистыми холмами, усеянными пасущимися овцами. Вскоре вокруг нас поднимаются горы, словно небоскрёбы, их шпили упираются в клочья облаков. Под каменными мостами, по которым мы едем, журчат реки, бегущие в озёра, что кажутся целыми морями — такими широкими они выглядят. Я любуюсь видами, молча, потому что занята совсем неприличным делом — запихиваю в себя два рулета подряд, чтобы утолить урчание в животе.

— Голодная? — усмехается Каллум.

Я киваю, вытираю рот тыльной стороной ладони и сминаю бумажные обёртки, чтобы выбросить их, когда приедем. Кстати, о пункте назначения…

— Куда ты меня везёшь?

Он бросает на меня взгляд сбоку, тронув пальцем ямочку на подбородке: — У тебя тут немного…

— Ой, — перебиваю, вытирая лицо. — Уже убрала?

Он снова глядит на меня.

— Разрешишь?

Я киваю и подаюсь к нему. Его взгляд мечется между дорогой и мной, когда он берёт мой подбородок в ладонь — нежно, почти благоговейно. Интересно, он так прикасается к каждой женщине?

Если да, то я не хочу об этом знать.

Даже когда я вижу, как крошка падает в щель между сиденьем и консолью, он не отпускает. Его большой палец скользит по моей нижней губе — от уголка к центру, мягко надавливая. Кожа горит в точке касания. Я не смею дышать, боясь нарушить чары.

Смелость никогда не была моей сильной стороной — по крайней мере, уже много лет. Но рядом с Каллумом я чувствую, как она просыпается где-то под кожей. Я выпрямляю спину, поднимаю плечи. Совершаю поступки вроде того, чтобы снять с себя шорты прямо перед ним, не отводя взгляда.