— Прости, просто... в Ирландии помочь с поездкой, может означать кое-что другое, если понимаешь, о чём я. — Он трёт подбородок, будто пытаясь стереть ухмылку, но безуспешно. — Извини, я знаю, ты имела в виду подвезти. Просто неожиданно прозвучало.

Смысл его слов медленно добирается до мозга, и румянец вспыхивает с новой силой. Если раньше его не было видно, теперь уж точно да. Я качаю головой, глядя то на него, то на Джуда.

Тот лишь спокойно улыбается. — Не переживай, Леона, я понял, что ты имела в виду. К сожалению, у меня нет машины, иначе бы с удовольствием подвёз. Но ты права, поезд не поможет — когда я ездил, дорога заняла почти час с пересадками.

Меня мутит — от стыда, волнения и паники, смешавшихся в животе. Хозяйка дома, Энн, дала мне всего две недели, чтобы устроиться и заплатить за жильё. Без работы это невозможно, а без номера я не могу работать.

— Кхм.

Каллум прочищает горло, и я нехотя поднимаю взгляд. Ещё десять минут назад я не могла отвести от него глаз, а теперь боюсь даже встретиться с ним взглядом.

В уголках его глаз всё ещё блестит улыбка, но самодовольство он вроде как припрятал. Он скрещивает руки на груди — и мышцы под тонкой тканью рубашки буквально отвлекают от дыхания.

— У меня есть машина, — произносит он.

Отчаяние мгновенно заглушает голос здравого смысла, шепчущий, что садиться в машину к незнакомому, пусть и восхитительно красивому мужчине — не лучшая идея. Но выбирать не приходится.

— Вы не могли бы помочь? Я заплачу за бензин.

Он качает головой, доставая из кармана ключи и вертя их на пальце. Мир снова кренится под моими ногами — и я понимаю, что твёрдой земли под ними уже не будет.

— Не беспокойся. Для меня будет честью — помочь тебе с поездкой.

Подриг быстро перестаёт улыбаться, заметив выражение моего лица. А вот Каллум, кажется, увидел привидение.

Интересно, он вспоминает тот первый момент так же, как я? С теплом, несмотря на всё, что случилось? Или жалеет, что тогда — шутя — сделал то предложение, зная теперь, к чему это привело?

Я отвожу взгляд, позволяя ему скользить по бару, не задерживаясь ни на чём надолго. Свет тусклый, будто исходит лишь от газовых фонарей, развешанных кое-как по залу. Стены — голый камень, серо-коричневый, неравномерный. Барная стойка — старая, выточенная, наверное, из досок какого-то сарая. Здесь уютно, будто шаг в прошлое.

Пожилой мужчина за стойкой приподнимает кепку, улыбаясь из-под редкой белой бороды. Я отвечаю ему улыбкой — безжизненной, как и всё во мне. Лишь эхо той радости, на которую я была способна, впервые ступив на ирландскую землю.

— Ах, Леона, я с удовольствием тебя подброшу, — говорит Подриг, и я перевожу на него взгляд. На столе — четыре бокала, два пустых, два наполовину. Он замечает, что я считаю. — Я полтора часа их пью, так что всё в порядке.

Я киваю, и Подриг поднимается. Каллум дёргается, хватает его за руку так крепко, что костяшки белеют.

— Ты уверен, что в порядке? — спрашивает он, и в его глазах впервые вместо отвращения мелькает что-то другое — тревога, отчаянная.

Брови Подрига хмурятся, он выдёргивает руку. — Конечно. Ты же знаешь, я за руль с пьяну не сяду.

Каллум опускает взгляд на стол, и на лице его появляется осознание. — Верно. Извини.

Подриг всё ещё изучающе смотрит на него — и я буквально вижу, как над его головой загорается лампочка.

— Ты ведь не хочешь поехать с ней сам, а? — спрашивает он. — Раз уж у тебя всего глоток был.

— Нет, — говорим мы одновременно, в унисон, с одинаковой паникой в голосе.

Подриг переводит взгляд с одного на другого, потом кивает. — Ну, ладно. Просто проверял. — Он хлопает Каллума по плечу, а тот всё ещё не поднимает глаз от кольца, оставленного бокалом на столе. — Извини, дружище, но долг зовёт.

— Спасибо, Подж, — шепчу я. Он улыбается, кладёт ладонь мне на спину и мягко направляет к выходу. Последнее, что я вижу — взгляд Каллума, пустой, неразборчивый. Наверное, просто хочет убедиться, что я действительно ухожу.

Холодный вечерний воздух чудотворно действует на меня: остужает пылающее лицо, возвращает к реальности. Подриг подводит меня к машине, открывает дверцу, обходит с другой стороны. На нём тот же спортивный костюм, что и в первый день. Уверена, у него только такие и есть. Или он сам установил себе форму.

— Прости его, — говорит он, заводя мотор. — Не думал, что ты так сильно залезешь ему под кожу.

Я смотрю на прохожих за окном — все кутаются в пальто, спасаясь от надвигающегося холода. Я никогда не была здесь зимой, но помню, как Каллум говорил: дело не в температуре. Ветер — вот что пробирает до костей.

— Я же говорила, мы не друзья, — бормочу.

На красном свете мы останавливаемся. Подриг легко касается моей ноги, отвлекая от окна. Моё дыхание оставляет запотевший круг на стекле.

— Ты знаешь, что он не всегда был таким? — говорит он, глядя прямо на меня. Его лицо становится серьёзным. Он, кажется, ищет что-то в моём взгляде. И находит, потому что его глаза чуть теплеют. — Хотя, кому я рассказываю — конечно, ты знаешь.

Во мне всё сжимается — значит, Каллум рассказал Подригу о нашем прошлом. Впрочем, неудивительно. И всё же стыд накатывает волной. Но любопытство сильнее.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

Машина снова трогается. Впереди уже виден знак Aldi, и я начинаю чувствовать себя глупо — просила подвезти всего пару кварталов. Потом понимаю: Шивон знала, как близко это место, но всё равно отправила меня на встречу с его друзьями. Упрямая старушка, ничего не скажешь.

Морщины вокруг рта Подрига углубляются, когда он криво усмехается. — Ладно. Раз уж ты умеешь хранить секреты, будем считать, что я этого не говорил. Он мне как брат, не должен я его сдавать… но вы оба явно нуждаетесь в небольшом толчке.

Он паркуется и поворачивается ко мне.

— Не кори себя за то, каким он стал. В нём слишком много злости, накопленной годами. И не только на тебя.

Я хмурюсь.

— А что ещё могло его так злить? У Каллума же всё есть: семья, дочь, мать рядом. Раньше он переживал из-за отца, который их бросил ради жизни в Англии, но теперь-то у него всё хорошо.

Хотя, выходит, именно я пришла и всё испортила.

Подриг качает головой, усмехаясь с горечью. — О, Леона, как же мало ты знаешь.

— Тогда просвети, — говорю я, поджав ноги на сиденье и обняв колени. Так безопаснее. Будто грядущее не ударит по мне напрямую, а проскользнёт мимо.

Он тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, и серебряные пряди вспыхивают в лучах заходящего солнца.

— Мать Ниам, Кэтрин, ушла от них, когда девочке было чуть больше двух лет. Ей не нравилось быть привязанной, не нравилось, что ребёнок мешает жить. Завела роман и сбежала с любовником в Барселону, когда Каллум узнал.

Он умолял её остаться, говорил, что Ниам нужна мать. Но её решение было окончательным. Она отказалась от родительских прав и больше никогда не возвращалась.

Я сижу в тишине, ошеломлённая и опустошённая. Как же глупо я всё себе выдумала. Считала, что у него идеальная жизнь — дом, семья, стабильность.

Разве я сама не ненавижу, когда люди судят меня по видимости? Когда, глядя на меня и Ника, они улыбались и спрашивали: «А когда у вас будут дети?» — будто это единственный возможный сценарий. Женись, купи дом, роди ребёнка, живи счастливо. В таком порядке.

А я сделала с Каллумом то же самое — приняла картинку за правду.

Сожаление накатывает, тяжёлое и горькое. Потеря отца. Потом — меня. Потом — Кэтрин. Каллум смотрел, как уходят все, кого он любил.

Как я могу винить его за то, что он не хочет меня видеть? Как винить за то, что он пытается защитить Ниам от того же?

Когда я думаю обо всём, через что ему пришлось пройти — через что прошла Ниам, — во мне закипает ярость. Она вспыхивает в венах, как пламя.

— Боже мой, — выдыхаю я. — Как вообще можно бросить собственного ребёнка? Ты получаешь самый прекрасный дар в мире — живое чудо, свою дочь — и просто уходишь, будто она ничто?