Впервые за двенадцать лет время не тянется. Оно летит.

Ещё минуту назад у меня были недели, чтобы смириться с мыслью об отъезде, а теперь — этот день уже настал. Тревожная энергия пульсирует внутри, пока я принимаю душ, вытираюсь полотенцем и надеваю плотный шерстяной свитер, который Шивон подарила мне на прощание. Чтобы ты взяла с собой кусочек Ирландии, сказала она. Будто я не оставляю здесь своё сердце.

Я сажусь на край кровати и смотрю в зеркало, прислонённое к стене. Щёки полнее, глаза ярче. Я снова похожа на себя. На ту девушку, какой была до того, как стала этой женщиной.

Наверное, обе части меня могут сосуществовать.

Лёгкий стук в дверь заставляет меня поднять взгляд.

— Входи! — зову я, и в проёме появляются два огромных, зелёных, полных слёз глаза.

— О, Ниам, — я раскидываю руки. — Иди ко мне.

Она бросается через комнату и вжимается в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты правда должна уезжать?

Её мягкие кудри щекочут мне подбородок, и доносится запах клубничного детского шампуня. У меня нет слов, чтобы её утешить, потому что, прижимая её к себе, я и сама не представляю, как смогу попрощаться.

Каллам входит в комнату и останавливается у стены с цветочным узором, сложив руки на груди и опустив голову. Я знаю, что ему больно не меньше, чем мне, но он старается держаться ради Ниам. Он не хочет, чтобы она унаследовала его страх перед прощаниями. Он хочет написать для неё новую историю — ту, где люди возвращаются. Где они сдерживают обещания.

Два дня назад, когда мы лежали, прижавшись друг к другу в мягком вечернем свете этой комнаты, он всё мне рассказал. Свою надежду и свои страхи — за неё и за себя. Всё, что он делает, чтобы стать тем отцом, которого у него никогда не было.

Это новая сторона его, среди всего того, что я уже думала, будто знаю. Этот мужчина — спокойный, словно высеченный из гранита, наблюдающий за мной и своей дочерью, — одновременно тот, кого я всегда любила, и тот, в кого я влюбляюсь заново, впервые.

И я действительно влюбляюсь. Потому что за каждым страхом есть обратная сторона — и на ней мужчина, который так любит свою дочь, что хочет быть для неё всем. Мужчина, который не видит, что уже и так им является.

Я улыбаюсь ему и прижимаю щеку к макушке нашей девочки, моргая, чтобы не дать слезам пролиться. В тех тихих разговорах я пообещала быть рядом, чтобы каждый день напоминать ему, какой он замечательный отец. Я пообещала помочь ему написать эту новую историю для Ниам — вернувшись домой.

Он прочищает горло, но голос всё равно звучит хрипло от сдержанных эмоций: — Ей нужно уехать, любовь моя. Но она вернётся раньше, чем мы успеем заметить.

— До того, как мне исполнится пять? — бормочет Ниам, уткнувшись мне в грудь.

— Нет, не раньше, чем тебе исполнится пять, — говорю я, отстраняясь и кладя ладони ей на плечи. — И мне ужасно жаль, что я пропущу твой день рождения. Но когда я вернусь, мы устроим огромный праздник, чтобы отпраздновать всё сразу. Это будет и Рождество, и день рождения, и всё остальное вместе!

Хитрая улыбка расползается по её лицу, обнажая ямочку на щеке. — А подарки будут?

Я подмигиваю ей. — Больше, чем ты сможешь унести.

— Я многое могу унести!

— Это правда, — вставляет Каллум, наконец слегка улыбаясь, подходя ближе и приседая рядом. — Эта леди хотела, чтобы кто-то заплёл ей косички в последний раз. А у меня, видишь ли, с этим до сих проблемы.

Я смеюсь, поворачиваю Ниам к себе спиной и смотрю в зеркало. Несмотря на то, что у нас нет общих генов, золотистый отблеск в глазах делает нас похожими — и от этого внутри становится тепло. Будто она всегда была моей, а я — её. Я разделяю её волосы на ровные пряди.

— Ты принесла резинки?

— Папа? — спрашивает Ниам, заглядывая на него через плечо.

Он усмехается, суёт руку в задний карман и вытаскивает две маленькие резинки. Я беру их и надеваю на пальцы, чтобы под рукой были, когда понадобятся.

— Готов к первому официальному уроку по заплетанию кос? — дразню я.

Каллум закатывает глаза: — Думаешь, сможешь научить меня тому, чему не смог Интернет?

Ниам встречается со мной взглядом в зеркале, и я подмигиваю.

— Уверена, смогу.

Поездка до Дублина занимает четыре часа — зелёные холмы за окном, ветряки вдали, и музыка, заполняющая тишину между нами. Мы уже сказали друг другу всё, что могли за эти недели, готовясь к этой боли. Теперь остаётся только выдержать её.

Мы добираемся до отеля как раз в тот момент, когда мир вокруг тонет во тьме. Мой рейс утром, на рассвете, — значит, ночь мы проведём в городе, а потом попрощаемся до первых лучей солнца. Всё это слишком знакомо, и ощущение дежавю сбивает с ног.

Я растянулась на кровати и уставилась в потолок — гладкий, белый, без деревянных балок — и почувствовала острую тоску по гостинице, что три месяца была моим домом. Я знала, что поступаю правильно, но каждой клеткой тела хотела повернуть обратно — убежать в Кэрсивин и пожелать ирландскому правительству удачи в попытках выдворить меня.

Голые ступни Каллума мягко ступают по полу, он подходит, ложится рядом, перекатывается на меня, осторожно распределяя вес. Я чувствую давление, но не тяжесть. Нет боли, но нет и удовольствия.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, по линии подбородка, останавливается у нижней губы.

— Я говорил тебе, как сильно буду скучать?

— Говорил, — шепчу я, и в груди ноет от тоски. — Но скажи ещё раз.

— Я буду скучать по утрам, когда отвожу Ниам в школу и тебя нет рядом. — Он целует нос, и я улыбаюсь, глядя на него. — Буду скучать по субботам, когда придётся есть все сосиски самому.

Я тихо фыркаю. — Не вини меня, если поправишься.

— Буду, и ты ничего не сможешь с этим поделать. — Он прикусывает мою нижнюю губу. — Буду скучать по воскресным ужинам, когда ты строишь мне глазки через стол.

— Уверена, Подриг и Шивон не будут по этому скучать.

Он замирает, встречаясь со мной взглядом. Без очков я вижу каждый оттенок зелёного в его глазах — и это завораживает.

— Что? — выдыхаю я.

Он качает головой, на губах — лёгкая улыбка.

— Просто… ты сейчас сказала это как ирландка. — Его губы касаются моего носа. — Кажется, мы на тебя влияем.

Тепло разливается по груди, сердце поднимается к горлу. Гордость, грусть и любовь переплетаются, занимая всё пространство внутри.

— Что ещё ты будешь помнить?

— Это, — отвечает он и накрывает мои губы своими. Мои губы приоткрываются, его язык скользит вдоль моего, будто он пробует меня на вкус, запоминает.

Я веду пальцами по линии его позвоночника, останавливаясь у края рубашки, тяну ткань вверх. Его поцелуи замирают, и он отстраняется, несмотря на мой тихий стон.

— Займись со мной любовью, — прошу я. И мне всё равно, как это звучит. Я просто хочу его. Хочу, чтобы он знал.

Свет настольной лампы играет в его волосах. Он улыбается своей неровной улыбкой и качает головой.

— Обязательно. Но сначала — кое-куда съездим.

Я поднимаю бровь, он разглаживает её пальцем.

— Увидишь.

Желудок предательски урчит, напоминая о долгой дороге и о том, что я ничего не ела. — Скажи хотя бы, что там будет еда.

— Увидишь, — повторяет он, и встаёт, а я чувствую пустоту там, где секунду назад было его тепло.

Мы забираем машину у парковщика и едем не туда, куда я надеялась — не в сторону центра, где полно ресторанов, — а к окраинам. Ряды кирпичных домов сменяются узкими двухэтажками, потом — редкие коттеджи, укутанные лесом.

По спине пробегает знакомое ощущение. Жёлтые огни фонарей мелькают за окном, и я словно возвращаюсь в прошлое. Когда мы сворачиваем на знакомую гравийную дорогу, мне снова двадцать, и я снова в той любви, которая случается лишь раз в жизни.