Мама грустно гудит на другом конце линии.
— Сколько ей?
— Пять будет в январе. — Я знаю, потому что она постоянно мне напоминает.
— Можно я спрошу кое-что? Только обещай не расстроиться.
Напряжение сжимает шею, я подкладываю подушку за спину, будто она может избавить от такого рода боли. — Конечно, мам.
— Это он отец?
Рука дрожит, тянется к лицу — и только тогда я понимаю, что щека мокрая. Слёзы. Я даже не почувствовала, когда они потекли. С какого момента? Когда услышала голос матери? Когда произнесла имя Каллума?
— Да, — шепчу, выдыхая остаток воздуха. — Мне нужно идти, мам.
— О, милая, — вздыхает она. — Мне так жаль.
— Я перезвоню позже. — Я кладу трубку, не дожидаясь ответа.
Пустота комнаты наваливается, давит, будто мигрень, расползающаяся по всему телу. Почти ничего не вижу сквозь слёзы, на ощупь тянусь к тетради и ручке на тумбочке. Капли падают на страницу, расплываются солёными разводами чернил, пока я изливаю душу нашей девочке.
Моя дорогая Поппи,
Не знаю, почему каждый разговор с мамой всегда вызывает у меня желание поговорить с тобой. Было бы чудом, если бы я могла просто взять телефон и набрать твой номер. Спросить, как прошёл твой день. Интересно, какой бы у тебя был голос.
Когда я только узнала, что беременна, именно об этом я и думала. Будет ли твой голос звонкий, певучий или низкий, густой, как патока? Будешь ли ты болтать без умолку, как твоя бабушка, или говорить мало, как твой отец? Каким был бы твой почерк? Как бы ты пахла?
Я никогда этого не узнаю. И именно это незнание убивает.
Мечтать о тебе было счастьем, которое длилось недолго. Всего три дня. С того момента, как на тесте появились две полоски, до того дня, когда университетский врач с каменным лицом сказала, что нужно обратиться за вторым мнением. Она никогда не видела такого УЗИ, только в учебниках. Что-то выглядело неправильно.
Две недели спустя мужчина в белом халате произнёс кощунственные слова: «несовместимо с жизнью», «самопроизвольный выкидыш». Он говорил не «когда ребёнок родится», а «если». Произносил незнакомые слова и даже не предложил мне платок, пока я рыдала, сжимая живот, который ещё даже не успел округлиться. Я была почти на четвёртом месяце, и уже любила тебя так, что боль не помещалась внутри.
Как живут с такой трагедией? Как продолжают дышать?
Правда в том, что я не жила. Оцепенение сжало меня так крепко, что места для кого-либо больше не осталось — даже для Каллума. Я днями не отвечала на его сообщения, игнорировала звонки. Исчезла из соцсетей. Только что вернулась от родителей после Дня благодарения, и никто не пытался приехать ко мне. Я еле сдала экзамены — просто чтобы пройти.
Через несколько недель, словно во сне, я пошла на повторное УЗИ. Я знала, что они ошиблись. Чувствовала: ты жива. Всё будет хорошо. Я позвоню Каллуму завтра, расскажу всё, и мы будем смеяться и плакать вместе, и всё наладится.
Но они не ошиблись.
В тот день, когда я вышла ослеплённая солнцем после часа в тёмной комнате, я разбилась на миллион осколков. И я не позвонила Каллуму. Я позвонила маме.
Я не говорила — только рыдала, захлёбываясь. И она поняла.
Ты мне нужна, мам. И она приехала. Как это делают все хорошие матери. Сказала папе, что мне нужна помощь с рождественскими покупками, и была рядом уже через несколько часов.
Есть священные тайны между матерью и дочерью. Как в тот раз, когда у меня начались месячные — морозным декабрьским утром в восьмом классе. Она тихо принесла мне прокладку, потом отвела в магазин. Мы купили целую упаковку, ещё и гигантский кекс, который поделили в машине. Она рассказала мне о своём первом опыте, а когда вернулись, сказала папе: «У неё было расстройство желудка, но сейчас уже лучше.»
Она хранила ту тайну — как и все остальные.
Как и твою.
Когда она спросила, кто отец, я сказала то, что должна была сказать: будто он знал и не хотел иметь с нами ничего общего. Какая же это ложь, моя любовь. Твой папа пришёл бы за тобой, как и моя мама пришла за мной. Если бы только я позволила. Но моё горе было уродливым, эгоистичным. Мне казалось, что я вытянула самый короткий жребий, и я хотела в нём утонуть. Не хотела делить тебя с ним. Он не мог понять мою боль. Его боль не могла сравниться с моей.
Горе, может, и любит компанию, но оно — одиночка, уверенная, что никто не способен понять.
Теперь, моя любовь, у меня есть все эти слова, объяснения, причины. Но тогда… тогда я ничего не могла осознать. Во мне не было ничего, кроме боли. Я ела — только потому, что это питало тебя. Я спала — потому что именно во сне ты пиналась чаще всего. Я засыпала, смеясь тем безумным смехом, что приходит перед слезами. Я скучала по тебе до ломоты в костях, хотя ты ещё даже не ушла.
Я умоляла маму не говорить папе — и она не сказала. Я закрылась в квартире. Я жила только ради тебя. Ходила на занятия ради будущего, которое всё ещё хотела тебе дать. Я прочитала историю о девочке с трисомией 18, которая прожила сорок лет, и решила, что ты будешь, как она. Другого исхода я не могла представить.
Горе — это непостижимо. Даже когда живёшь в нём. А может, особенно тогда.
Все вокруг спрашивают, зачем я здесь, чего жду. Я и сама задаю себе тот же вопрос. Эгоистично ли рассказать Каллуму после всех этих лет, если это принесёт ему только боль? Именно эгоизм заставил меня скрыть тебя. Именно эгоизм посадил меня на этот самолёт. Это, кажется, в моём стиле.
Но я не хочу быть эгоистичной матерью. И не хочу, чтобы твоя память умерла вместе со мной. Твоя жизнь была короткой и болезненной. Я не вынесу, если и память о тебе исчезнет.
Я просто хочу, чтобы ты знала — мне жаль, что я так долго не могла поступить правильно. Есть секреты, которые не должны храниться.
Ты всегда будешь моей дочерью. Но ты — и дочь Каллума.
Я люблю тебя, малышка.
До скорой встречи.
Мама.
Когда мои слёзы наконец высыхают, я выбираюсь из постели и надеваю простую белую льняную рубашку на пуговицах и свободные джинсы. Когда я паковала их две недели назад, они сидели плотно, но сегодня нелепо свисают с бёдер. Один взгляд в зеркало в полный рост, стоящее в углу комнаты, подтверждает то, что я и так должна была понять: я ем слишком мало. Нельзя продолжать пропускать завтрак.
Когда я выхожу на лестничную площадку второго этажа, вижу, что три двери приоткрыты. Наверняка эти же три комнаты будут записаны в журнале у входа. Работа, с которой я теперь справлюсь быстро — уже втянулась в ритм.
Короткий стук в дверь ванной убеждает, что она свободна, и я смываю с лица следы грусти, быстро заплетая по косе с каждой стороны головы.
Выгляжу я не то, чтобы хорошо, но хотя бы чуть менее мертво — и этого достаточно.
Шивон не даёт мне сделать и двух шагов на кухню, прежде чем пробурчать: — Ну вот, карта легла наоборот.
Я хватаю последний скон — самый жалкий из всей партии — и пару холодных ломтиков бекона, всё, что осталось от завтрака.
— О чём ты? — спрашиваю я, с полным ртом. Она морщится, видя это, и я прикрываю рот рукой — хоть и слишком поздно.
Её серебряные кудри качаются, когда она качает головой.
— Сначала он избегал тебя, а теперь ты избегаешь его. — Она неодобрительно цокает языком. — Вы с ним в могилу меня сведёте.
— Я его не избегаю… — начинаю я, но даже себе не верю.
— Конечно нет, — отвечает она сухо.
Единственный способ выиграть этот спор — не спорить вовсе, поэтому я решаю сменить тему: — А где Ниам?
Она бросает на меня выразительный взгляд — ясно, что всё понимает, — но всё же отвечает: — У Салливенов. У их кошки родились котята, вот она и пошла посмотреть.
— Уже придумала, как их назвать?
— Ещё нет! — раздаётся знакомый голос, и мы обе поворачиваемся к двери. Ниам скидывает сапоги и роняет дождевик прямо на пол, где он шлёпается с мокрым звуком. — Они такие милые, Леона! Ты должна их увидеть!
