Глаза Козимы расширились, когда она увидела его лицо, и впервые она, казалось, потеряла самообладание. Это длилось всего долю секунды, но этого было достаточно. Я поняла, что остальные тоже это заметили.

— Значит, ты его видела, — заметил Чума, и в его голосе прорезались нотки, которые я слышала лишь пару раз. Какими бы натянутыми ни были его отношения с братом, это всё равно его брат. Семья.

— Нет, — сказала Козима, и её безразличное выражение лица вместе со скучающим тоном вернулись на место, словно маска. Она носила её мастерски, но я видела трещины. Она не отвела взгляд, как сделали бы большинство людей, пойманных на лжи, а значит, она была в этом очень натренирована.

Должно быть, все омеги этому учатся. Ее клетка могла быть позолоченной, а моя — ржавой, с зазубренными прутьями, но мы обе были узницами. Теперь она стала ею в буквальном смысле. К сожалению, это ничуть не мешало нам быть врагами.

— Ты лжешь, — говорит Чума прежде, чем я успеваю вставить слово. Он сужает глаза. — Почему?

Она смотрит на него с пренебрежительной усмешкой, но глаза выдают её.

— С какой стати мне лгать о каком-то там пленнике?

— Это я и намерен выяснить, — замечает Чума, переводя взгляд на меня.

Я вспоминаю о ноже в своей руке и поднимаю его. Но прежде чем я успеваю хотя бы припугнуть Козиму, звуки потасовки охранников в коридоре привлекают всеобщее внимание. Где-то дальше по коридору хлопает дверь, и какофония пьяных, возмущенных протестов эхом отдается от каменных стен.

Виски дергается на звук — слишком резко — и кончик рога на его маске цепляет край волчьей маски Призрака, срывая её. Он замирает, осознав, что только что натворил в этом тесном пространстве.

— О, черт…

Шрамы и острые зубы Призрака мелькают перед глазами, прежде чем его руки взлетают к лицу с мучительным ревом, заполняющим всю камеру. Другие альфы вскакивают, отшатываясь от него, словно он вот-вот взорвется дикой яростью, но я тоже прихожу в движение. Я убираю нож обратно в скрытые ножны, бросаясь к Призраку. Хватаю упавшую маску, но крик чистого ужаса, эхом разносящийся по камере, говорит мне, что уже слишком поздно.

Вспышка защитной ярости пронзает меня, но я игнорирую панику Козимы, сосредоточившись на Призраке. Он всё еще закрывает лицо руками и дрожит так, будто готов взорваться, но я притягиваю его голову к себе и прижимаюсь своим лбом к его лбу, пытаясь успокоить.

— Всё хорошо, всё хорошо, — шепчу я, целуя тыльную сторону его ладоней. — Посмотри на меня.

Его руки слегка сдвигаются, и я ловлю его голубые глаза, устремленные на меня. Я с тревогой ищу в них ту звериную ярость, которая обычно овладевает им в такие моменты. К моему шоку, там нет ярости. Только замешательство, стыд и тень беспокойства, пока он осматривает меня. Будто он переживает за меня.

Он осторожно показывает мне знаками: Ты в порядке?

Я смотрю на него, краем глаза видя, как остальные застыли, положив руки на оружие в разной степени готовности усмирять надвигающийся хаос. Хаос, который… судя по всему, не наступает.

— Да, — хриплю я, всё еще зацикленная на Призраке и смутно осознавая, что вопли омеги сменились рваным дыханием. Но с ней я разберусь позже. — А ты?

Призрак переводит взгляд на маску волка в моей руке и жестом просит отдать её ему. Когда я это делаю, он быстро надевает её обратно, завязывая ленту и опасливо поглядывая в другой угол комнаты.

Козима слетела с кровати и забилась в угол, её глаза прикованы к Призраку, зрачки расширены настолько, что от фиалкового цвета осталась лишь тонкая каемка.

Он снова смотрит на меня и вздыхает. Коротко кивает. Я тоже выдыхаю, и остальные Призраки заметно расслабляются. Я приподнимаюсь на носки, прижимаясь поцелуем к челюсти Призрака прямо через маску — надеюсь, эта сука видит.

— Я горжусь тобой, — шепчу я так, чтобы слышал только он, проводя ладонями по его груди.

Мои эмоции заостряются до бритвенной остроты, когда я поворачиваюсь к омеге, которая всё еще ежится в углу, глядя на него так, будто увидела демона, вылезшего из глубин ада. И я, блять, ненавижу то, что она не единственная, кто так на него смотрит.

— Что… что он такое? — выдавливает она, не мигая.

В моей груди расцветает свежая ярость.

— С «по-хорошему» мы закончили, — говорю я, снова доставая клинок. Он издает приятный звук «сник» при выходе из ножен. Я вальяжно направляюсь к Козиме, проходя мимо вытянутой руки Тэйна и игнорируя то, как он зовет меня по имени, явно боясь, что я сделаю какую-нибудь глупость. Ему стоит бояться. Я едва слышу его из-за грохота сердца в ушах.

— Айви, она нужна нам живой, — предостерегающе говорит Чума.

— О, она будет живой, — отвечаю я; мой голос звучит непривычно спокойно для такой ситуации. — Я не отрежу ничего жизненно важного.

— Женщина в моем вкусе, — мурлычет Валек.

— Заткнись, — огрызаюсь я.

Самосохранение Козимы, кажется, включилось, и она выходит из транса, в котором пребывала секунду назад, отпрянув от моего ножа.

— Простите! — выпаливает она, вскидывая руки с безупречным маникюром. Они дрожат. Хорошо. — Я подумала… я подумала, что он кто-то другой.

Я замираю от её слов. Она блефует, чтобы спасти свою шкуру? Нет… звучит искренне. Но это порождает еще больше вопросов.

— Это было бы впервые, — бормочет Виски себе под нос. Тэйн толкает его локтем в бок так сильно, что тот кряхтит — мне даже не пришлось этого делать.

— Что значит «ты подумала, что он кто-то другой»? — выплевываю я, и каждое слово пропитано ядом.

Козима медлит, её взгляд украдкой мечется между мной и Призраком. Он сейчас вжался в самый дальний угол камеры, и я вижу, что он пытается спрятаться от Козимы за спинами остальных.

Один шаг вперед, два шага назад. Но, по крайней мере, он не впадает в ярость, вызванную паникой, как обычно бывает, когда он теряет маску. Это прогресс. Большой прогресс.

— Ничего, — говорит Козима, глядя в пол; её ледяное самообладание вернулось на место. Слишком мало, слишком поздно.

— Отвечай мне, — цежу я сквозь зубы, прижимая лезвие к её горлу. Она замирает и перестает дышать, явно боясь пошевелиться. Она знает, что я не блефую. Умна, по крайней мере, настолько.

Её губы приоткрываются, дыхание сбивается, и я вижу, как она старается не сглатывать. Но в её глазах, когда они встречаются с моими, всё еще горит злоба. И, если я не ошибаюсь, тень неохотного уважения.

— Его… лицо, — говорит она, тщательно подбирая каждое слово, будто знает, что от этого зависит её жизнь. — Я… видела его раньше. Кого-то вроде него. Острые зубы. Голубые глаза. Шрамы. И я подумала… — Она зажмуривается, её брови мучительно сдвигаются, словно сейчас она боится того, что видит за закрытыми веками, больше, чем меня.

Нам придется это исправить.

— Что ты подумала? — требую я, надавливая лезвием ровно настолько, чтобы на её молочно-белом горле проступила капля крови. Она вздрагивает, и я убираю нож, прежде чем она запаникует и убьется раньше, чем мы получим нужные ответы. — Ты видела кого-то вроде него раньше? Где?

— Вы мне не поверите, — горько шепчет она.

— А ты рискни.

Она колеблется, глядя то на нож, то на Призрака. Я уже готова выколоть ей глаза, если она еще раз посмотрит на него «не так», но ужаса в её взгляде больше нет. Не уверена, что жалость, которую я там нахожу, намного лучше. Но это удерживает мою руку. Пока что.

— Во сне, — тихо произносит она.

— Во сне? — повторяю я. — Тебе снился Призрак?

Теперь я уже не знаю, из-за чего мне хочется её порезать: из чувства защиты или из ревности.

— Нет, — говорит она, и в её голос возвращается раздражение. Если что-то и убеждает меня в том, что она говорит правду, так это именно этот тон. — Не он. Кто-то с такой же… — Она медлит, опасливо косясь на меня и подбирая слова. — Улыбкой.

Валек прыскает со смеху, но быстро маскирует это кашлем, прежде чем я успеваю испепелить его взглядом.