Голова работает.

— Ну конечно, ничего нельзя сделать с этими твоими дьявольскими зубами, — протягивает Валек. — Разве что сточить. Но тогда ты будешь выглядеть хуже. Как крокодил с винирами…

Хмурюсь.

Показываю жестом, по буквам: Что такое виниры?

Звучит отвратительно.

— Богачи ставили их на зубы, чтобы сделать их гладкими, — отвечает Тэйн. — До войны чаще.

Смотрю на него пусто.

Показываю жестом: Это будет хуже.

— Согласен, — отвечает он.

Он снова неловкий.

Не любит говорить про моё лицо.

Ему неприятно.

Чувствует вину.

Валек смеётся.

Но тише.

Мягче.

Может, потому что лекарства сходят.

Может, потому что я всё ещё глажу его.

Глажу дальше.

Как дикое животное.

Нужно аккуратно.

Нежно.

Он напоминает мне меня.

Когда я сбежал.

До Айви.

До стаи.

Когда всё было ярость.

Боль.

Пустота.

Мы оба хищники, делающие вид, что приручены.

Оба монстры в масках.

У него маска красивее.

Тэйн двигается напротив.

Всё ещё не смотрит в глаза.

Пещера что-то изменила.

Не знаю что именно.

Не знаю, как исправить.

Не знаю, важно ли.

Или Тэйн просто снова стал собой.

Всегда в собственных мыслях.

Всегда слишком много думает.

Показываю жестом, гладя Валека другой рукой:

Я пугаю тебя теперь?

Тэйн вскидывает голову.

— Что?

Показываю: В пещере.

Смотрю на него.

Показываю: Я сошёл с ума.

Он моргает.

— Что? Нет. Конечно нет.

Валек хохочет.

— О, дело точно не в этом.

Я наклоняю голову, глядя на него в замешательстве. Тэйн весь деревенеет.

— Валек…

— Ему просто трудно смотреть на тебя, не представляя, как Айви сосет твой член, — говорит Валек. — Не всем комфортен такой уровень братской любви.

О. О, блять. Я не думал об этом в таком ключе.

Тэйн выглядит так, словно сейчас сам прикончит Валека.

— Закрой свой рот— рычит Тэйн сквозь зубы.

Валек запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него.

Слишком расслаблен, чтобы бояться.

— Вообще-то, а разве мы тоже не братья? — невинно спрашивает Валек. — Если мы с Призраком родня, то это значит…

— День и так был адским, не делай хуже, — процеживает Тэйн.

Валек смеётся.

По-настоящему.

Не оскал, не издёвка.

Смех.

Живой.

Тёплый.

Странно, как естественно это сейчас выглядит.

Как будто мы правда… братья.

Все трое.

Серебряные глаза у Валека закрываются медленно.

Он откидывается на меня, почти мирный.

Никогда его таким не видел.

Всегда острые углы.

Колючие слова.

Смех, как лезвие.

А сейчас просто… устал.

Как я.

Продолжаю гладить его волосы, пока он дышит ровнее.

Тэйн смотрит на нас долго.

Молчит.

И я понимаю: он завидует не тому, что было,

а тому, как легко нам сейчас сидеть рядом.

Валек — ворона, что наконец устала летать.

Я — хищник, который впервые позволил кому-то прижаться.

А Тэйн…

Тэйн — альфа, который так долго держал стаю на плечах, что забыл, как просто быть рядом.

Я поднимаю взгляд на него.

Показываю жестом: сядь.

Он смотрит, будто не понял.

Тогда показываю снова.

Сядь.

Через секунду он опускается рядом.

Не касаясь.

Но близко.

Достаточно близко, чтобы это было — почти семья.

ВАЛЕК

Когда я вообще начал позволять людям прикасаться ко мне — и не убивать их за это?

Туман в голове почти рассеялся, я снова способен более-менее нормально думать, но всё равно всё вокруг кажется… мягким. Размытым по краям. Как будто смотришь через запотевшее стекло.

Я не должен терпеть то, как Призрак гладит меня по волосам. Но терплю. Почему? Потому что приятно — когда тебя трогают руки, которые не причиняют боль?

Вот до чего я докатился.

Я поднимаюсь на ноги — шатко, словно пьяный, игнорирую настороженный взгляд Тэйна и плыву к одной из арок, уходящих глубже в гостевое крыло. При каждом шаге мягкий ковёр будто втягивает ноги, а я снова и снова ловлю себя на мысли, какая неприличная роскошь нас окружает.

Белый мрамор и золотая вязь.

Безупречно. Идеально. Как лабораторный халат моего отца — пока я его не перекрасил. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Неужели прошло всего несколько дней с тех пор, как я забрал Айви?

Может, и меньше.

Время перестаёт существовать, когда танцуешь на грани безумия, дружишь с ним, как со старым приятелем. Дрянь, которой меня накачали в том учреждении, тоже не помогла. Но и до этого всё было… неправильным.

Разбитым.

Я провожу пальцами по стене, чувствуя прохладный камень под кожей. Такой не похожий на стерильный металл лабораторий. На грубый бетон учреждения, где они пытались сломать меня снова. Им стоило понимать лучше. Нельзя сломать то, что уже сломано.

Я замираю, поймав свой взгляд в позолоченном зеркале.

На меня смотрят серебряные глаза — слишком яркие. Слишком острые. Белые, вечно взъерошенные волосы, как у любого вриссианца, спадают рваными слоями вокруг лица.

Я выгляжу точно как он.

Только глаза другие.

У него были синие.

Были.

Прошедшее время.

Потому что я их вырезал к чертовой матери, прежде чем убить.

Из груди вырывается короткий смешок — я вспоминаю день, когда выбрался из той дыры и наблюдал, как всё вокруг горит. В отражении уголки моих губ тянутся в знакомую ухмылку, и я вижу, насколько сильно она отличает меня от человека, который заставил меня появиться на свет.

Но в этой ухмылке есть что-то новое.

Чуть-чуть мягкости.

Чуть меньше яда.

Почти нормальный.

Улыбка дрогнула — и исчезла.

Мерзко. Я хожу за омегой, как потерявшийся щенок, позволяю её дикому зверю гладить меня по голове, словно домашнюю кошку.

Я забочусь.

От этой мысли у меня губы кривятся с отвращением. Я должен был быть другим. Сильнее. Мне никто не нужны был. Именно для этого меня выводили — идеального убийцу. Холодного. Расчётливого. Бесчувственного.

И где-то на этом пути он облажался.

Потому что я забочусь.

Не только об Айви.

Об этом сборнике сломанных игрушек, что зовут себя стаей. Даже об этом идиоте Виски — хотя я скорее бы полоскал рот стеклом и цианидом, чем признал это вслух.

Отец бы возненавидел то, чем я стал.

Ему хватало поводов ненавидеть: он злился на меня даже тогда, когда я плакал из-за смерти одного из братьев во время эксперимента. Называл меня сопливым слабаком.

Нынешний я — который тоскует и мается по потерянной ебанутой семье, — вызвал бы у него рвотный рефлекс.

Может, заботиться — не так уж плохо.

Надеюсь, он смотрит на меня из ебаного ада.

Я двигаюсь дальше по гостевому крылу, шаги почти бесшумны, хотя походка всё ещё шатает слегка. Белые стены уходят вдаль — коридор за коридором, будто бесконечный лабиринт лабораторий.

Но эти другие.

Здесь нет эха криков.

Я думал, что делаю всё правильно, когда забрал Айви. Думал, что даю ей выбор, которого у меня никогда не было. Свободу решать свою судьбу.

Но я ошибался.

Не насчёт выбора — он ей действительно был нужен — а насчёт того, как я это сделал.

Я, может, и открыл её позолоченную клетку, но когда маленькая птичка не взлетела, я сунул руку внутрь и схватил её. Пытался заставить её сделать то, чего она не хотела — как и всякое говно на двух ногах, что пыталось сломать её дух. Думал, что знаю, что для неё лучше. Думал, что имею право сделать этот выбор за неё.

Я причинил ей боль.

Предал её.