И впервые в жизни меня это реально ебёт. И очень сильно. Я заслужил вылететь из стаи. Вылететь из её жизни. Это было бы справедливо.

Моя рука снова находит стену, когда накатывает новая волна головокружения. Дрянь всё ещё выходит из организма, и от этого мир то и дело плывёт и переворачивается. Но голова у меня сейчас яснее, чем за последние дни. Достаточно ясная, чтобы понять, что я натворил. Достаточно ясная, чтобы почувствовать нечто опасно похожее на вину. Вину, сожаление и стыд.

Вот это пустое ноющее место у меня в груди — это оно?

Как интересно.

Никогда бы не подумал, что способен на такое. Хотя… я никогда не думал, что способен и на любовь.

А вот же я — моё чёрное сердце бьётся ради одной свирепой маленькой омеги, которая меня ненавидит. И имеет полное право ненавидеть. Которая должна была бы собственноручно казнить меня за моё жалкое, самодовольное предательство.

И, клянусь богами, я бы позволил. Я бы даже позволил ей повесить меня. И всё же…

Она взяла меня за руку.

Дала утешение, когда я его не заслуживал. Точно так же, как она делала для Призрака. Для всех нас. Мой отец сказал бы, что это делает её слабой. Что сострадание — смертельный изъян. Дефект, который нужно выжечь, искоренить. Собственная кровь ничего для него не значила.

Если уж на то пошло, он получал особое удовольствие, мучая тех, кто произошёл от его собственной спермы. Я помню, как охотился за ним сквозь дым и пламя. Помню, как он пытался взывать к нашему общему происхождению. Будто это хоть что-то значило. Будто он сам годами не вдалбливал мне, насколько ничтожны кровные узы. И я позаботился, чтобы он прожил достаточно, чтобы оценить иронию. Позаботился, чтобы он понял: да, он создал идеального убийцу.

Но не в том смысле, который он имел в виду.

Если узы, созданные самой кровью, ничего не значат, то почему узы, созданные на шатком, капризном дерьме вроде доверия, привязанности и любви, должны значить хоть что-то?

Кровь хотя бы для большинства людей ещё что-то значит в этом ебаном мире.

Но они значат.

Не просто что-то.

Всё.

И это пугает меня больше, чем любая пытка. Я не просто привязан к этой стае и омеге в её центре. Это противоречит всему, во что я когда-либо верил, всему, чем я являюсь, но я боюсь, что начинаю их любить.

От этой мысли меня бросает в озноб.

Я оказываюсь в чем-то вроде храма. Снова белый мрамор, снова золотая филигрань. Мягкие кресла, расставленные вокруг низких столиков. Воздушные занавеси, колышущиеся от сквозняка, которого я не чувствую. Сладкий дым благовоний из резных курильниц в форме самой птицы. Она стоит в центре цветной мозаики, что покрывает комнату от стены до стены. Её невозможные крылья бросают радужные тени на мраморный пол и белые камни, из которых на полу выложено её же изображение. Она склоняет голову, третий глаз сияет древней мудростью.

Магии не существует.

Богов тоже.

Но в этот момент эта странная пернатая тварь кажется такой же реальной, как и я.

— Смотрю, ты выбралась с поезда, — говорю я сухо, пошатываясь.

— Да, — отвечает она мягко, её голос отдаётся у меня в черепе. — И это последний раз, когда ты меня увидишь, Валек.

Я ухмыляюсь.

— Ты знаешь моё имя?

— Конечно, знаю, — отвечает она, запрокидывая голову на своей змеиной шее и приглаживая длинное белое перо в клюве. — Я знаю каждого своего ребёнка, кого позвали в Сурхииру.

— Меня никто никуда не звал, — говорю я. — Я просто пошёл за омегой и её стаей идиотов в поезд. Никакого божественного приглашения.

Все её глаза сияют откровенным развлечением.

— И всё же ты здесь, — произносит она, её голос звенит, будто колокол. — Впервые в жизни следуя сердцу, а не разуму.

Я оскаливаю зубы — то ли в улыбке, то ли в рычании.

— У меня нет сердца. Его давно вырезали из меня.

— Ты не такой сломанный, как думаешь, — говорит она, и голос звучит у меня внутри. — Просто треснул в тех местах, через которые может проходить свет.

Я резко смеюсь — звук отскакивает от стерильных стен.

— И что ты вообще знаешь о том, чтобы быть сломанным, моя пернатая подруга?

Она распахивает крылья — и на секунду я замечаю линии трещин, которые проходят через её эфемерное тело. Как витраж, склеенный обратно золотыми нитями.

— Больше, чем ты можешь подумать, — отвечает она.

Может, я всё ещё под кайфом сильнее, чем казалось. А может, наконец происходит полноценный пиздец у меня в голове — и я просто схожу с ума.

Я открываю рот, чтобы задать ещё вопрос… но птицы уже нет.

Храм пуст — если не считать молодую служительницу в дальнем конце зала, которая зажигает свечи с отточенной грацией, расставляя их на вычурном мраморном алтаре. Её фата чуть сдвигается, когда она бросает на меня взгляд — в её позе отчётливо читается настороженность.

Я некоторое время просто смотрю на неё — забавляет, как она пытается скрыть страх.

Умная девочка.

Инстинкты у людей обычно на меня срабатывают правильно.

— У меня есть вопросы, — говорю я спокойно. — Об этом месте.

Голова всё ещё ватная, по краям мутная, но мне нужно понять, куда мы вообще заехали. Она медлит, бросает взгляд к дверям — будто надеется, что кто-то войдёт и спасёт её от разговора со мной. Но никто не появляется, и она чуть клонит голову, заправляя тёмную прядь за ухо.

— Я попробую ответить на то, что смогу.

— Как здесь на самом деле? — я обвожу рукой наши безупречные окрестности. — Не глянец, который все видят. А то, что под ним.

— Я… не уверена, что вы имеете в виду.

— Ещё как уверена.

Я медленно подхожу, отмечая, как её тело напрягается, но она не отступает.

Интересно.

У этих людей под всей своей небесной грацией есть хребет.

— Идеально белые стены. Золото на всём, на чём только можно. Люди здесь ходят так, будто над всей остальной грязью мира — выше. Так и есть? Или есть что-то ещё?

Она какое-то время изучает меня, голова чуть наклонена. Бусины на фате звенят тихо.

— Мы… другие, — говорит наконец. — Но не так, как думают чужаки. Мы не прячемся от проблем мира. Мы просто выбираем, как встречать их.

— И как же?

— Красотой. Сохранением знаний. Тем, что мы удерживаем то, что было утрачено, когда другие выбрали разрушение.

В её голосе появляется сила, и гордость слышна отчётливо.

— Мы помним, каким мир был раньше. И храним эти воспоминания.

Я провожу пальцами по низкому столу, по тончайшей филиграни. Металл тёплый, будто живой.

— А омеги? — спрашиваю негромко. — Слышал, с ними здесь обращаются иначе.

Сквозь фату видно её улыбку.

— Они священны для нас. Благословенны самой Богиней.

Она кивает в сторону мозаики, где секунду назад стояла птица — хотя на её лице нет ни следа того, что она видела то же самое.

— Они сердце нашего общества. Хранительницы древнейших традиций.

— Не собственность, значит?

Слова выходят резче, чем я планировал.

— Собственность? — она звучит искренне возмущённо. — Нет. Никогда. Омеги — драгоценность. Их защищают. Но они свободны выбирать свой путь. Правила куда строже для альф, хотя и это недавно изменилось — по приказу королевы. Она сама омега.

Дрянь явно ещё шевелится у меня в крови, потому что в голове начинают крутиться мысли, которые я себе никогда не позволял.

Место, где Айви была бы в безопасности.

По-настоящему в безопасности.

— А если кто-то хотел бы остаться? — спрашиваю осторожно.

— Кто-то… снаружи? Вы имеете в виду вашу омегу?

Голос у неё мягкий, понимающий.

Я резко поднимаю голову — но она лишь чуть пожимает плечами.

— У нас есть глаза. Мы видим, как вы все вращаетесь вокруг неё. Как яростно её защищаете.

— Она больше не моя, — бурчу. — Я всё блестяще просрал.

— Правда?

Она зажигает очередную свечу — движения точные, красивые.