И всё-таки она выбрала плен.

Видимо, и я тоже.

Блядь.

Мой взгляд возвращается к большой белой птице.

Она наклоняет голову так, что та оказывается вверх ногами, длинный тонкий клюв раскрывается — и внутри проявляется чёрная, вращающаяся пустота космоса, когда она говорит:

— Гнаться за тенями — значит заходить всё глубже во тьму.

Её голос звучит прямо в моей голове.

— Превосходная мысль, пернатая подруга, — бормочу я, поднимая бокал в тост.

— Какого хера ты несёшь, псих? — требует Виски.

Я медленно поворачиваюсь к нему, смакуя, как мир размывается по краям. Его лицо проясняется, словно через линзу. Бедный, простак Виски. Такой рвущийся драться, ебаться, чувствовать хоть что-то, кроме зияющей пустоты, что приходит, когда ты всего лишь пёс на государевой службе.

— Просто мило беседую с богиней, — отвечаю я, лениво махнув в сторону птицы. — Тебе стоит попробовать. Возможно, расширит горошину, которую ты называешь мозгом.

Взгляд Виски дёргается туда, куда я киваю — в пустоту.

— Там ничего нет, ёбнутый.

— О? — я изображаю удивление, наклоняя голову. — А я-то думал, огромную светящуюся птицу сложно пропустить. Моя ошибка.

У Виски в груди поднимается низкое рычание.

— Клянусь богами, Валек, если ты не прекратишь эту хрень…

— И что ты сделаешь? — перебиваю, мой голос — как лезвие ножа. — Побьёшь меня до полусмерти? Было-проходили. Тебе придётся быть изобретательнее.

— Прекратите оба, — бурчит Айви, раздражённо морщась; её красивые губы чуть фиолетовые от фрукта. — Нам не нужен бой «Пещерный человек против Психопата» до того, как мы вообще туда доберёмся.

— Как пожелаешь, — говорю я любезно, даря Виски свою самую сладкую улыбку.

Челюсть Виски напрягается, его руки сжимаются в кулаки. Но прежде чем он успевает выплюнуть какую-нибудь остроумную реплику, собранную из трёх слов, перекатывающихся в его пустой башке, — в его глазах вспыхивает понимание. Губы изгибаются в ухмылку, наполовину насмешливую, наполовину жалостливую.

У меня дёргается верхняя губа.

Как смеет этот олух жалеть меня.

— Теперь дошло, — говорит он, откидываясь на спинку кресла. — Ты просто слишком много раз башкой приложился.

Смех поднимается из моей груди — тёмный, пустой.

О, если бы он только знал.

Если бы кто-нибудь из них знал правду о том, что скрыто под поверхностью реальности. О чудовищах, что ждут в тени — голодных, терпеливых.

— Нет, — мурлычу я. — Это вы просто слишком слепы, чтобы видеть правду.

В вагоне становится как будто на несколько градусов холоднее. Айви и Тэйн теперь тоже смотрят на нас — внимание притянуто натянутой, электрической тишиной между мной и Виски.

— Правду? — глубоко рычит Тэйн с другого конца купе. — И какую же?

Я поворачиваюсь к нашему дорогому лидеру.

Как низко пал — свалился до того, что теперь идёт по крошкам, которые оставляет человек, которого мы почти не знаем. Человек, ведущий нас прямиком в пасть зверя.

— Правду, — смакую каждое слово, как хорошее вино, — что нам пиздец. Королевский, основательный, без остатка — пиздец.

— Раскроешь тему? — спрашивает Тэйн, голос подозрительно спокойный. Но я вижу, как в его огромном теле скручено напряжение — готов в любую секунду рвануть, драться.

Вот только… это всё, что эти альфы умеют?

Жаль, что у Айви нет вкуса получше. Жаль, что мне придётся терпеть их дерьмо всю оставшуюся жизнь. Хотя, возможно, эта жизнь оборвётся, как только поезд достигнет назначения.

Айви будет в безопасности. В этом я уверен. Сурхиирцы — народ загадочный, но их любовь и благоговение перед омегами — вовсе не тайна. Зная, что она будет обожаема и боготворима, как заслуживает, легче проглатывать мысль о том, что меня, скорее всего, сотрут с лица земли.

Только бы расстрел.

Не хочу висеть.

— Ну? — подталкивает Тэйн, вырывая меня из мыслей.

Я наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени, пальцы складываются под подбородком.

— Подумайте сами, — говорю. — Мы едем в страну, которая известна жесточайшей секретностью и презрением к чужакам. И всё же вот мы — сидим как почётные гости. И вы правда ни капли ничего не подозреваетe?

Повисшая тишина такая густая, что ей можно забить лёгкие. Я почти слышу, как в их головах начинают вращаться шестерёнки, вижу, как сомнение медленно прорастает в глазах.

Хорошо.

Пусть гниёт.

Пусть растёт.

— Нашёл кто говорить о подозрительности, — рычит Виски, но в его голосе теперь тоже слышится неуверенность. — После всего, что ты провернул, похитив Айви⁠…

— Ах да, — перебиваю я, улыбаясь так остро, что можно порезаться. — Моё великое предательство. Скажи, Виски, ты вообще удосужился спросить нашу маленькую дикарку, что именно случилось между нами? Или тебе комфортнее тонуть в собственных предположениях?

Айви напрягается, зелёные глаза остро сверкают.

— Хватит, — рявкает Тэйн, вставая. Он возвышается над всеми — гора мышц и едва сдерживаемой ярости. Просто огромная грёбаная горилла. — Не сейчас. Нам нужно держаться вместе, а не…

Из меня вырывается короткий, горький смешок.

— О, держаться вместе? Должно быть, ты чувствуешь себя особенно единённым после того, что только что сделал со своим братом.

Слова повисают в воздухе, как граната с выдёрнутой чекой. На мгновение я думаю, что Тэйн реально меня убьёт. Его глаза пылают яростью, которую я не видел со времён поля боя. Но что-то меняется в его взгляде. Злость полностью не исчезает — но рядом возникает другое. Опасно похожее на понимание.

— Ты пытаешься нас рассорить, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Зачем?

Я откидываюсь в кресле, раскинув руки.

— А почему бы и нет? Мы уже трещим по швам. Разбиты. Стая бешеных псов, притворяющихся семьёй. Я просто вслух говорю то, о чём вы все думаете.

Мой взгляд находит Айви, я не отвожу глаз.

— Мы идём в ловушку. Все.

А один из нашей «братии» точно знает, что нас ждёт по ту сторону.

И как по команде поезд начинает замедляться.

За окнами — белые каменные стены и сверкающее, синее до боли озеро, тянущееся на мили.

Мы приехали.

Точка невозврата. Начинается финальный пиздец.

АЙВИ

Поезд слегка вздрагивает, замедляя ход, и меня выдёргивает из тревожных мыслей. Я придвигаюсь ближе к окну, жадно вглядываясь в пейзаж, который постепенно открывается перед нами.

Безупречные белые камни тянутся куда хватает глаз, здания поднимаются, словно башни из слоновой кости, на фоне невероятно синего неба. Архитектура не похожа ни на что знакомое: изящные арки, сияющее стекло, тонкие шпили, будто бросающие вызов гравитации. Каждую поверхность украшает тончайшая золотая филигрань, ловящая солнечный свет и заставляющая весь город мерцать, словно мираж над кристально-чистым озером, раскинувшимся к горизонту.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: весь город встроен в отвесную скалу, что вздымается прямо у кромки озера. Поэтому тут всё и белое. На не менее безупречном берегу заметны пышные сады, взрывающиеся красками незнакомых мне цветов. Контраст ярких лепестков и белого камня — завораживающий.

— Охренеть… — выдыхает Виски рядом.

Я молча киваю. Не могу отвести взгляд от сверкающего белого города, раскинувшегося перед нами в резком контрасте с жестоким миром, который мы оставили позади. Эти тонкие шпили и изящные арки выглядят так, будто их вытащили из сказки, а не из той суровой реальности, к которой я успела привыкнуть.

Это красиво. Слишком красиво.

Пальцы крепче сжимают мягкую ткань моего заимствованного халата, пока в животе оседает знакомое, неприятное чувство. Ничто настолько идеальное не бывает бесплатным. Я усвоила этот урок — снова и снова.

Дверь купе раздвигается с мягким шипением, и я оборачиваюсь — дверной проём почти полностью заполняет массивная фигура Призрака. Белоснежный шарф скрывает изуродованную нижнюю часть его лица; голубые глаза вспыхивают теплом, когда наши взгляды встречаются — несмотря на напряжение вокруг. Он движется с той текучей, хищной грацией, которая неизменно поражает меня, учитывая его размеры.