Голубой взгляд Призрака встречается с моим — молчаливое понимание, и я лишь киваю. Он встаёт и выходит вслед, чтобы проследить.

Я снова смотрю на Айви. Она осторожно пробует звёздчатый фиолетовый фрукт. Закипающий под кожей инстинкт защиты грозит прорваться. Я хочу развернуть этот чёртов состав и увезти её как можно дальше отсюда.

Но не могу.

Мы уже на этом пути.

И всё, что произойдёт дальше — моя грёбаная вина.

Я так увязаю в своих мыслях, что не сразу замечаю её взгляд. Когда осознаю — моргаю, удивлённый, видя, как Айви изучает меня с тревогой в зелёных глазах.

— Ты в порядке? — спрашивает она тихо.

Мягкость её голоса застигает меня врасплох. Я не привык, чтобы обо мне беспокоились. Тем более наша омега. Первая реакция — отмахнуться, удержать железную маску, отточенную годами. Но что-то в её лице заставляет слова застрять в горле.

— Всё нормально, — выдыхаю наконец, и вкус лжи горчит на языке.

Айви хмурится — очевидно, не верит. Без слов поднимается, собирая огромный халат как плащ, и подходит, садясь рядом. Достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло.

— Но выглядишь ты не очень нормально, — произносит она так тихо, что слышу только я.

Я открываю рот, готовясь снова уйти от ответа, но в её взгляде — искреннее беспокойство.

Когда в последний раз кто-то спрашивал, как я? Когда в последний раз я позволил себе ответить честно?

— Я… — начинаю и спотыкаюсь.

Как словами объяснить шторм сомнений и страха, рвущий грудь? Как признать, что чувствую, будто подвожу их всех?

Подвожу её.

Айви ждёт — молча, терпеливо, её присутствие будто якорь в буре. Она не давит, не требует — просто сидит рядом. И я вдруг понимаю — именно этого мне и не хватало.

Наконец я тяжело выдыхаю:

— Я… беспокоюсь, — признаю хрипло, понижая голос, хоть уверен — остальные слышат каждое слово. — Обо всём этом. Куда мы едем. Во что мы ввязываемся.

Она кивает, и в глазах появляется понимание.

— Ты чувствуешь ответственность, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.

— Я и должен быть ответственен, — рычу сквозь зубы, злость прорезает голос. — Я должен быть лидером. Должен держать всех в безопасности. А теперь мы едем чёрт знает куда, потому что я не задал лишних вопросов. Потому что не надавил как надо.

Маленькая ладонь Айви ложится мне на руку. Вспышка тока под кожей — будто кто-то прикоснулся к оголённому нерву.

— Ты не можешь контролировать всё, — говорит она мягко. — Иногда нужно отпускать и верить тем, кто рядом. Даже когда страшно.

Я фыркаю, не в силах скрыть горечь в голосе:

— Да, вот только посмотри, куда нас это привело. Один из наших нас предал. Другой скрывает тайны, которые могут нас всех убить. А я… — слова застревают в горле, будто ком.

Айви наклоняет голову, её голос мягок, но настойчив:

— И ты что?

Я заставляю себя выдохнуть, но признание режет изнутри, будто рваная рана.

— И я не знаю, хватит ли у меня сил защитить вас всех, — шепчу, почти беззвучно. — Кого угодно из вас. Что, если я облажаюсь? Что, если я не смогу…

Пальцы Айви сжимают мою руку, обрывая этот самопожирающий водоворот.

— Эй, — говорит она твёрдо, дожидаясь, пока я встречу её взгляд. — Ты никого не подвёл. Ты вытащил нас из того объекта. Ты не дал нам сдохнуть в шторме. И сейчас ты делаешь всё, что можешь, чтобы нас защитить, даже когда сам не уверен, куда мы идём.

Её слова пробивают брешь в тех стенах, что я годами возводил вокруг себя.

Я хочу ей верить.

Хочу увидеть себя её глазами.

Но груз ответственности давит так, что трудно дышать.

— Почему ты так веришь в меня? — спрашиваю я, ненавидя ту уязвимость, что слышу в собственном голосе. — После всего, что случилось?

Её губы трогает едва заметная улыбка:

— Потому что я видела твою силу. — Голос у неё тихий, уверенный. — И не только силу в мышцах, но ту, что нужна, чтобы вести за собой. Делать трудные выборы. Продолжать идти, даже когда всё кажется обречённым.

Я качаю головой — её слова никак не укладываются с тем сомнением, что выгрызает меня изнутри.

— Ты не понимаешь. Я должен был это предвидеть. Должен был знать, что Чума что-то скрывает. Хороший лидер бы…

— Хороший лидер доверяет своей стае, — мягко перебивает Айви. — И учится на своих ошибках. Ты не идеален, Тэйн. Никто из нас не идеален. Но это не значит, что ты плохой лидер.

Её слова ложатся на меня, как мазь, приглушая острые края тревоги.

Я хочу верить.

Хочу увидеть в себе то, что видит она. Но годы привычки — давить эмоции, быть несокрушимым, держать удар один — делают это чертовски сложным.

— Я не знаю, как… — глотаю воздух, едва слышно. — Как вести нас через… всё это.

Айви подвигается ближе, её бедро касается моего. По телу разливается тепло, возвращая меня в настоящий момент.

— Ты не обязан делать это один, — шепчет она. — В этом смысл стаи, верно? Мы поддерживаем друг друга. Идём через дерьмо вместе.

Я только смотрю на неё.

Она улыбается чуть шире:

— Думаю, именно поэтому я терплю всех вас. В стае есть свои плюсы.

Я выдыхаю — дыхание дрожит, её слова бьют сильнее, чем я ожидал.

Как долго я тащил этот груз в одиночку? Как долго убеждал себя, что уязвимость — это слабость?

— Я не привык… к такому, — я делаю жест рукой между нами. — Разговаривать о… чувствах. Сомнениях. Мне всегда вбивали: лидер должен быть сильным. Несокрушимым. Смелым.

Рука Айви находит мою, её маленькие пальцы переплетаются с моими. Простой жест — а внутри меня всё кричит и плавится.

— Храбрость есть только там, где есть страх, — улыбается она. — Иначе это просто безрассудство.

Я смотрю на наши сцепленные руки, будто вижу их впервые.

Как может такое маленькое прикосновение удерживать меня крепче, чем любые доспехи? Сколько лет я был один даже среди тех, кого называл братством?

Мы сидим молча, в тишине, где слышно лишь лёгкое шипение и рокот поезда — и далёкое ворчание Виски с Валеком о том, как называются фаршированные виноградные листья.

И впервые с тех пор, как мы ступили на этот позолоченный поезд, я чувствую себя… чуть менее обречённым.

Чуть. Но я готов принять и это.

— Спасибо, — произношу наконец, голос хрипит. — Что выслушала.

Айви поднимается чуть выше и касается моих губ поцелуем — таким мягким, будто пытается стереть раны.

— Всё будет хорошо, — шепчет она. — Мы всегда выкручивались. И выкрутимся ещё раз.

И как бы глупо это ни звучало…Я верю ей.

ПРИЗРАК

Бреду по слишком идеальному поезду.

Нужно найти Чуму.

Его чистый, холодный запах легко выхватить из клубов ладана и пряностей.

Слишком легко.

Он знает, что я следую за ним.

Должен знать.

Но не пытается уйти или столкнуться лицом к лицу.

Просто продолжает идти по вагону.

Словно меня нет.

Другие — видят.

Их взгляды цепляются за меня, как когти.

Глаза расширяются, лица напрягаются под вуалями и шарфами.

Старик делает жест от сглаза.

Сжимает чётки у горла.

Они шепчутся.

Обо мне.

О нас.

Чужаки.

Чужие.

Чужие.

Опускаю голову.

Иду дальше.

Следую за Чумой.

Золото и белые стены, мягкие ковры — будто издеваются.

Здесь всё такое чистое.

Такое безупречное.

А я — пятно на их чистоте.

Грязь на снегу.

Я не принадлежу этому месту.

Глаза бегают по сторонам, выискивая выходы.

Оцениваю угрозы.

Привычка.

Но мы окружены.

Здесь ничего не безопасно.

Такая красота не бывает без зубов.

Без капкана.

Без цены.

Белый цвет мелькает на краю зрения.