– Собираешься допрашивать сестру Марию? – я резко сменил тему.

Джорни вырвала руку. Взгляд её скользнул по кирпичной громаде, уходящей в ночь. В мутных окнах метались оранжевые язычки свечей – единственные огоньки во тьме. Рассвет ещё не касался земли, но тяжёлая дверь вдруг скрипнула, распахнувшись настежь.

– Надо же, – прошептала она, леденящий холод пробежал по её руке, передаваясь мне. – Словно ждала.

Тишина. Холод. А потом тень заполнила дверной проём.

Тёплая рука Джорни выскользнула из моей. Она достала маленький ключ из джинсов.

– Сестра Мария – единственный человек, кто был мне хоть немного как мать. – Её дрожащий выдох растворился в воздухе, когда она шагнула вперёд. Я пристроился сзади, в десятый раз за минуту оглядываясь через плечо. – Я знаю, она берегла меня все эти годы, но чувствую – она знает больше, чем рассказала директору Эллисону.

– А если нет? – спросил я, когда мы замерли перед дубовой дверью с железными вставками, а ключ покачивался на пальце Джорни.

Она метнула на меня острый взгляд – и моя бунтарка вернулась, с сияющими глазами и лучистой, как молодой месяц, улыбкой:

– Тогда начнём раскапывать тайны, что она, я знаю, прячет в недрах этого здания.

Джорни

Окажись я одна, сердце выпрыгивало бы от страха, заставляя оглядываться каждые три секунды. Ледяная дрожь пробрала бы меня с первого шага в тёмный вестибюль, и я готовилась бы выслушать нотацию сестры Марии за побег из школы.

Но с рукой Кейда в моей, его непререкаемой уверенностью и раздражающе притягательной наглостью, я верила – мне всё по плечу. Даже снова почувствовала себя той девчонкой, что соблазнила санитара в психушке, стащила ключ–карту, схватила Тобиаса за руку и выбила окно, чтобы дойти до Святой Марии. Неудержимой. Непреклонной.

Я прищурилась – дверь в кабинет сестры Марии была приоткрыта. Тревожное предчувствие, глодавшее меня изнутри, я проигнорировала. Её дверь никогда не оставалась открытой. Была ли она внутри или нет – она всегда была заперта. Ценностей в кабинете она не держала, и ныне всё оставалось по–прежнему пустым, как в мой последний визит.

Жалкий деревянный столик громоздился посреди комнаты; на бечёвке, натянутой спереди, болтались детские рисунки в кричащих красных, розовых и жёлтых тонах. Позади него стояло выцветшее кожаное кресло цвета шалфея. Слева – шкафы с папками. Напротив, на потертом ковре, ютились два стула.

– Что ж, её здесь нет, – тихо констатировал Кейд, оглядывая кабинет. – Может, спит?

Я покачала головой: – Она обычно засиживается до часу или двух ночи, либо здесь работает, либо с младенцами на втором этаже.

Рука Кейда высвободилась, когда я поднесла ноготь ко рту, начав его грызть. Он направился к металлическим шкафам размеренным шагом, но мой голос остановил его:

– Не стоит. Там ничего полезного.

Он обернулся – я различила лишь резкий контур его скулы. Его силуэт вырисовывался на фоне окна, и во рту пересохло.

– Откуда знаешь?

– Потому что это я их систематизировала. В тех шкафах нет ни единой бумажки, которая привела бы ко мне. – Сорвался лёгкий, едкий смешок. – Что теперь обретает смысл.

Я резко отвернулась, раздражённая собственной прежней наивностью. Почему у меня не было досье? Почему никто ничего не знал обо мне? Почему все потенциальные родители меня отвергали?

Жгучий вопрос стоял на языке, оставляя кислый привкус – он усилился, пока я шла по длинному, узкому коридору с истёртым полом и осыпавшейся известковой штукатуркой на стенах. Неужели сестра Мария намеренно не давала меня удочерить? Я тряхнула головой, отгоняя сжимавшую грудь тяжесть, и оглядела коридор. Приют остро нуждался в ремонте, но для меня он оставался домом – каким бы убогим и раздирающим душу он ни был.

Я остановилась у последней двери слева, приподнялась на цыпочки и заглянула в царапанное, затянутое пыльной пеленой стекло.

Кейд, выше меня на голову, лег грудью мне на спину, обвив рукой талию. Мгновенная волна тепла разлилась по телу.

– Смотри–ка: кроватки и пара колыбелей, – донесся его шёпот со спины.

Я кивнула, спустившись на полную стопу, и подняла взгляд. Его тёмные, неотрывные глаза ждали.

– Это малышковое крыло. От двух до восьми лет.

Кейд молча кивнул. Мы двинулись к лестнице.

– Иди следом, – бросила я через плечо, поднимаясь первой. – Наступай туда же, куда и я. Некоторые ступени предательски скрипят.

Он зашагал так близко, что жар тела смешивался с моим. На втором этаже я вытянула шею, высматривая бодрствующих монахинь с их бесшумной, призрачной походкой.

Внезапный, пронзительный плач младенца заставил меня дёрнуться всем телом. Зловещая тишина разорвалась – впереди, в конце коридора, распахнулась дверь. Высокая, угловатая тень застыла в проёме.

Кейд подошёл к двери – точь–в–точь как внизу – и кивнул в её сторону. Я стремительно проскользнула перед ним, и его рука снова обвила мою талию. Я всмотрелась в полумрак, выискивая монахиню с плачущим младенцем на руках. Взгляд скользил между кроватками, отыскивая одну особенную.

– Милашка, видимо, нашла семью, – прошептала я, ненавидя накатившую грусть.

– Кого? – тихо спросил Кейд, нежно откинув мои волосы на плечо. Капюшон слетел где–то по пути, и хотя страха бродить по тёмным коридорам не было, остальные монахини были куда строже сестры Марии.

– Её звали Кэлли. Я присматривала за ней несколько ночей перед возвращением в Святую Марию. – Тепло разлилось по щекам. – Сестра Мария поручила мне нянчить её, потому что... почему–то Кэлли успокаивалась только у меня на руках. Будто чувствовала себя в безопасности со мной. – Я беспомощно покачала головой. – Глупости. Наверное, её просто пугали эти дурацкие корнеты.

– Чё за хрень – корнет? – его бровь поползла вверх.

Я едва сдержала смешок:

– Головные уборы монахинь. Я советовала сестре Марии выбросить их, но она отчитала меня – ну, как умеет «отчитывать».

Вздохнув, я покачала головой:

– Пошли проверим, не наверху ли она. На мой этаж.

Едва мы достигли верхней площадки, рука Кейда легко схватила меня за руку. Живот сжался, взгляд заметался по коридору в поисках угрозы. Нож в кармане толстовки буквально прожигал ткань – пальцы уже потянулись к нему, как его хриплый голос разорвал тишину:

– Не глупость.

Я замерла:

– Что не глупость?

– То, что Кэлли чувствовала себя в безопасности с тобой. – Его взгляд прожег меня насквозь. – Кому же не влюбиться в тебя с первого взгляда?

Горло сжал спазм, когда его палец коснулся скулы, пробудив мурашки, побежавшие по рукам.

– У тебя добрая душа, Джорни. Даже я не смог удержаться подальше.

Взгляд упал на его губы. Мы жили в украденные минуты, крадучись по коридорам тихого, уснувшего приюта без спроса. Приют заперт, да, но даже с ключом я нарушаю правила. Не важно, что я совершеннолетняя – сестра Мария запрещала шататься по ночам. Да и она, как и остальные монахини, блюстительницы моего детства, сгорят со стыда, застукав меня с таким как Кейд.

– Ладно, – наконец проронил Кейд, убирая руку. – Это последний этаж?

Голос предательски дрогнул:

– Эм, да. Сестра Мария спит на первом, но дверь была распахнута – значит, её там нет. Если её нет здесь... – Я схватилась за нож. Куда она подевалась? Сестра Мария никогда не покидала приют – особенно ночью.

Дверь в последнюю спальню – мою с тех пор, как выросла, – зияла открытой. Неудивительно. Я была единственной старшей воспитанницей у сестры Марии, а значит, владела целым верхним этажом.

Большинство девочек позавидовали бы этому. Я – нет. Лишь острее чувствовала одиночество и недостойность того, что было у малышек – шанса обрести семью.

– Похоже, здесь никого нет, – пробормотал Кейд, заглядывая в пустую комнату. Холодный лунный свет заливал голые стены, подчеркивая отсутствие сестры Марии. И полное отсутствие ответов.