Страх начал заползать мне в грудь, вытесняя зимний холод в костях жгучим жаром злости и смятения – двух чувств, которые владели мной с тех пор, как меня заперли в мягкой комнате психиатрической больницы. Это была больница, где умалишенным позволяли командовать пациентами, которым вообще не нужны были психотесты. То место прогнило насквозь – и в итоге испортило меня тоже.

– Джорни? – Я проглотила воспоминания, позволив им рассыпаться, как капли растаявшего снега с моих ботинок на пол. – Это ты?

Директор Эллисон выскочил за дверь и облегченно вздохнул, увидев меня. Он провел рукой по своим растрепанным волосам.

– О, слава богу. Я поставлю сигнализацию на эту дверь, как только Комитет одобрит.

Комитет – Школьный комитет Святой Марии – держал власть в этой школе в своих руках. Каждое решение проходило через них, и мне на мгновение стало интересно, что они подумали, разрешив мне вернуться сюда после того, как в прошлом мае нашли во дворе с перерезанными запястьями. Наверняка все в этой школе нервничали, видя, как я снова хожу по коридорам – ведь они все решили, что я пыталась покончить с собой, а не была жестоко атакована, как я утверждала.

Директор развернулся и жестом пригласил меня в кабинет. Я неохотно последовала за ним, мои мокрые ботинки противно скрипели по полу. Как только он уселся за стол, я прислонилась к дальней стене и скрестила руки на груди.

– Собираетесь дать код от новой сигнализации Бунтарям? Вы же знаете, как они любят иногда сбегать.

Брови Эллисона сдвинулись, и он настороженно посмотрел на меня. Я знала, о чем он думал: «Что же с ней случилось?»

Я вела себя дерзко и была совершенно на себя не похожа. Даже то, что я признала, что знаю Бунтарей: Кейда, Исайю, Брентли и Шайнера, и их склонность нарушать правила, было для меня нетипично. Но мы с директором Эллисоном оба знали: между нами всё изменилось. Хотя, глядя на него сейчас, как он облокачивается на свой захламленный стол, я понимала – несмотря на то, что мы оба в курсе дел психбольницы и ее подпольного «бизнеса», из–за которого многие оказались за решеткой, в нем самом мало что поменялось с прошлого учебного года. Он всё так же перегружен, слишком погружен в свои заботы, чтобы всерьез интересоваться, чем Бунтари занимаются в свободное время… если только это не связано с похищением ученика и отправкой в то же место, где держали меня последние восемь месяцев.

– Давай поговорим, Джорни.

Я моргнула, не двигаясь от стены.

– О чем?

Эллисон убрал локти со стола, сложил руки и уставился на меня с таким выражением, от которого мне стало не по себе. Я сглотнула и подавила в себе ту девушку, которой была до всего этого.

– О тебе. Я хочу поговорить о тебе.

Я пожала плечами.

– Говорить тут особо не о чем.

Это была наглая ложь. Директор Эллисон уже составил обо мне мнение с той самой секунды, как увидел мои порезанные запястья – ровно, как и все в этой школе.

Он приподнял бровь.

– Джорни…

В дверь постучали, и наш разговор оборвался. Директор Эллисон выпрямился в кресле, поправил помятый галстук.

– Войдите.

Дверь медленно приоткрылась, и в проеме показалась голова.

– Я не помешаю? Я уже собрала вещи.

Этот голос я узнала бы из тысячи.

Джемма Ричардсон – или, точнее, Эллисон – вошла в кабинет, и я тут же окинула ее взглядом с ног до головы. Между нами существовала незримая связь, о которой она, возможно, даже не подозревала. Но я–то знала. Когда два человека переживают одинаковую травму, это автоматически сближает – даже если вы никогда не говорили об этом. Казалось, я понимала ее, хотя мы ни разу не обменялись и словом. Может, дело было в ее брате–близнеце, Тобиасе, с которым я была близка и которого не видела уже несколько недель. Но в Джемме было что–то… что–то, что заставляло чувствовать связь. И по тому, как она смотрела на меня – будто читала каждую мою мысль, – я поняла: она ощущает то же самое.

Джемма наконец кашлянула, и мы разорвали зрительный контакт. Я по–прежнему стояла, прислонившись к стене рядом с переполненной книжной полкой (хотя, казалось, туда уже физически ничего не поместится). На ней были темные джинсы и черный худи, отчего ее зеленые глаза казались еще ярче, чем в тот день несколько недель назад – в той выбеленной комнате, где я ее нашла.

– А, отлично! – Директор Эллисон поднялся, обошел стол, и на его лице появилась та самая мягкая улыбка, которую я пару раз уже видела раньше. – Ключ от новой комнаты тебе нужен?

Я наблюдала за их обменом репликами.

– Новая комната?

Джемма обернулась ко мне, и на ее лице появилась точно такая же улыбка, как у ее отца.

– Да, я переезжаю в другую комнату в этом же коридоре, чтобы ты могла вернуться в свою старую.

Мое сердце резко заколотилось, кровь прилила к кончикам пальцев.

– Нет! – я резко оттолкнулась от стены, почувствовав, как подкашиваются ноги.

Директор и Джемма переглянулись в недоумении, пока между ними замерцала связка ключей. Они звякнули, когда пальцы Эллисона сжались.

– Нет?

Джемма развернулась ко мне полностью, уделив мне все свое внимание.

– Мы подумали, тебе будет комфортнее в твоей старой комнате со Слоан. Разве нет?

Тревога расцветала во мне, но я старалась сохранять лицо невозмутимым. Гордилась тем, как легко слова слетали с моих губ.

– Я бы хотела отдельную комнату, если это возможно.

Я перевела взгляд на директора и знала, что он пытается разгадать меня, прямо как те врачи – те, которые, я была уверена, списывали на экзаменах – в психиатрической больнице. Были ли они вообще настоящими врачами? Не могли быть.

– Ты уверена? – тихо спросила Джемма. В ней чувствовалась какая–то доброта, и неудивительно, что Исайя в нее влюбился. Она была красивой и мягкой. Совершенной противоположностью своему брату Тобиасу – по крайней мере, тому, которого я знала.

– Уверена, – ответила я.

– Могу я спросить, почему? – Директор приподнял подбородок, ожидая моего ответа. Я не винила его за любопытство. В последний раз, когда мы виделись, я была вся в крови и то теряла, то возвращала сознание. Вполне возможно, он селит меня со Слоан, потому что думает, что я вернусь к старым привычкам. В конце концов, все в Святой Марии считали, что я пыталась покончить с собой. Что еще он мог думать? Я не винила его или кого–либо еще за их предположения. Я знала, что он исходит из заботы.

Джемма кашлянула и бросила на директора – своего отца – многозначительный взгляд. Ее глаза слегка расширились, а маленький подбородок напрягся. Меня чуть не рассмешило, как напряженно Эллисон пытался расшифровать ее немой сигнал.

Он так хотел понять, почему я прошу отдельную комнату. Но я не скажу ему.

Не скажу, что не доверяю ни единому человеку в этой школе – даже своей старой соседке. Потому что в последний раз, когда я была здесь, кто–то попытался меня убить. И я до сих пор не знаю, кто.

***

– Прости за это, – сказала Джемма, бросая на меня взгляд, пока мы шли по тихому коридору. – Он иногда совершенно ничего не замечает.

Я фальшиво усмехнулась, хотя повода для смеха не было.

– Все в порядке. Я бы не сказала ему, даже если бы он не отстал с вопросами.

Джемма закусила губу, крепче сжимая коробку со своими вещами. Она казалась погруженной в мысли, пока мы поднимались по лестнице, ведущей к женскому и мужскому крылу. В этой школе абсолютно ничего не изменилось, и я бы солгала, если бы сказала, что не скучала по этому – даже несмотря на то, что больше не чувствовала себя в безопасности. Хотя, что хорошего в чувстве безопасности? Жизнь куда увлекательнее, когда ты постоянно на взводе. А я жила в этом состоянии с той самой секунды, как покинула Святую Марию, и это ощущение никуда не исчезло.

Я провела пальцами по деревянным перилам, ощущая замысловатую резьбу на темном дубе, пока мы с Джеммой поднимались бок о бок. Между нами повисло тяжёлое молчание, и с каждым шагом, приближавшим меня к коридорам, где за закрытыми дверями прятались студенты, пустота в животе расширялась всё больше. Взгляд сам потянулся к мужскому крылу – я знала, что Кейд был в одной из этих комнат. Или, возможно, всё ещё стоял во дворе – там, где меня жестоко избили и оставили умирать.