— Это простуда, а не вирус!
— Ну-ну…
В пятницу вечером, собрав крохотную сумку, Аня улетела. И теперь в моем распоряжении были тишина, прохлада (от божьего дара) и морс из пакетиков. Хорошо, что температура больше не поднималась. Простуду я победила, получив в награду усталость, сонливость и постоянное желание есть.
Воспоминания о нашем походе в ресторанчик вышли вместе с потом, который лил с меня нещадно во время болезни, и ощущения, что повергли меня тогда в шок, я посчитала бредом, смесью микробов и алкоголя.
В субботу кое-как собравшись, я вызвала такси и отправилась провожать родственника в Великий поход за хорошей жизнью.
Мать, завидев меня на пороге бледную и немощную, всплеснула руками, процитировала Аньку (дословно) про «кондей» и про гайморит, усадила в угол, где не дуло и не жарило, и постоянно подливала чай с лимоном и медом.
— Что с квартирой?
— Все норм, — Васька налег на мамин салат, видимо готовился к голодовке. — Двушка. Сорок в месяц, но это на двоих, и метро рядом.
— Сороковник! — меня аж в дрожь бросило. — Жесть!
Моя зарплата даже близко не подходила к этой цифре. В нашем городе средние доходы от трудовой деятельности составляли не больше двадцати тысяч. И если бы не бабушкина «усадьба», доход от продажи которой поделился между двумя внуками, мне вряд ли потянуть ипотеку. Васька бы тоже вложился, но это его пока заботило мало. Потому он, не мудрствуя сильно, предложил купить комнату в коммуналке в городе рядом с институтом и сдавать. Две-три тысячи для родителей далеко не копейки.
— Как Юлька?
Девушка, умудрявшаяся терпеть моего братца целый год, училась еще только на четвертом курсе финансовой академии.
— Норм, — бросил брат, но взгляд отвел.
Васька честный и с собой, и с другими, насколько это вообще возможно. Он понимает, что вряд ли вернется, у него просто не может не получиться то, что он задумал. А любовь в таком возрасте редко способна выдержать проверку расстоянием и временем. Хотя любовь — громкое слово в этом случае, мне кажется.
Кинув быстрый взгляд на отошедших в сторонку родителей (бабушка к тому времени уже переместилась на диван в зале поближе к телевизору), брат нагнулся ко мне.
— Ты тоже подтягивайся. Тут нормальной работы нет. Семьи у тебя тоже пока нет. Чего ты в этом болоте киснуть будешь? А я помогу.
— Помогатель! — хмыкнула я. — Сам сначала на ноги встань.
Но он правду сказал, чего уж. Как и в любой провинции, где нет нефти и газа, моря и гор, денег тут мало. Да и еще со времен кочевников крупный, купеческий, торговый центр Поволжья чтил традицию — «все хорошее только через связи», которая при империи расцвела, и, судя по ощущениям и словам родителей, в советские времена еще больше укрепилась, несмотря на равенство и братство. Даже сейчас, когда Интернет и глобализация наступают на пятки, от традиции этой не отступали, по знакомству устраиваясь на работу, учебу, и даже покупая курицу на базаре. Разумеется, это сильно сказывалось на жителях — простых работягах и их потомстве, ведь родители последних разве что по портретам знали секретаря горкома, сын которого из года в год становился главой администрации, а потому все делать надо было самим, и на многое рассчитывать не приходилось.
Но и Москвой я не прониклась: побывав там пару раз, была поражена тем, как этот город изматывал своим движением, людьми, скоростями, тяжким ощущением от переполненного, прямо скажем, помпезного, но мрачноватого метро, пустым Кутузовским, по которому с неимоверной скоростью летели правительственные машины. Ты — крошечный болтик, твердит Москва, в моем огромном механизме, который с легкостью заменят, если ты исчезнешь, это даже не застопорит его слаженной работы. Тут я такой же болтик, но на фоне яркой летней зелени и темных вод Великой русской реки эта истина не так сильно угнетает.
— Да, нуу… Куда я поеду? И родители тут, — я опять шмыгнула носом. — Ты… Ты осторожнее там.
Васька кивнул куда-то в сторону и засопел.
Так мы и просидели, обсуждая соседей, друзей, знакомых, цены на транспорт в Москве и моду на электросамокаты.
Наш тихий семейный ужин был разбавлен приходом тетки.
Если проследить всю историю жизни этой замечательной женщины, хочется дать себе пинка за нытье, коим я себя периодически баловала.
Все мы (а чем взрослее, тем чаще) слышим истории о людях, которым по жизни не везло. Просто так. Не везло и все. А ведь, как правило, плохого о них сказать было невозможно. Но, презирая все законы справедливости, судьба вручала именно им чашу с самой горькой горечью. А они поражали всех тем, что не теряли способности улыбаться и нести позитив совсем не несчастным нам.
— Ох, Васька-Васька! — тетушка обняла возвышавшегося над ней на две головы парня. — Все вас из дому тянет. Ты там смотри! А то вон мои…
Дальше говорить она не стала. Всем и так было известно, что внук, ровесник Васьки, угодил в места, не столь отдаленные, за хранение запрещенных веществ. Любимая единственная дочь, уехавшая в семнадцать за мужем на Дальний Восток и проскитавшаяся за ним же двадцать с лишним лет по огромной матушке России, прикладывается к рюмке, потому что не знает, как жить дальше, ибо муж, набрав кредитов под бизнес, понял, что все это не потянет (включая молодую любовницу), и решил облегчить свое существование, приняв лошадиную дозу снотворного. Да и у самой тетушки жизнь не особо сложилась. Образования у нее не было, слишком рано она вышла замуж. Вечная тяжелая работа, муж, ломавший ей кости и не раз, пьющий, почивший много лет назад, но научивший ее не доверять мужчинам, особенно красивым, потому что на фото со свадьбы, вполне обычная девушка, стеснительная и немного напуганная стояла рука об руку с очень симпатичным парнем. Характер его оказался далеко не таким прекрасным, как внешность.
И вот на седьмом десятке, чтобы помочь хоть как-то погасить кредиты, которых на дочери было больше, чем блох на дворовой собаке, она — пенсионерка с медицинской энциклопедией вместо карты, устроилась уборщицей, отправляя почти все в далекие дали, оставляя себе крохи на пропитание, которое, сдается мне, состояло исключительно из дешевых макарон.
Мой отец считал ее беспросветной дурой, заявляя, что дело все в плохом воспитании.
Я не была с ним согласна. Она была хорошей матерью, любившей своего ребенка. Нам со своих колоколен, разумеется, виднее, как оно там неправильно у других, но только был бы, например, мой отец мужем тетки, жизнь ее сложилась бы совсем по-другому. Я уверена.
— Как там с жильем, родной? — поинтересовалась Анастасия Валерьевна.
— Да, все норм, — уже привычно кивнул Васька.
— Ты там осторожнее! Москва Витьку испортила!
Внук, одно время увлекавшийся футболом, играл в подающей надежды команде. Шестнадцать лет, смазливая мордашка, от деда доставшаяся, орава таких же оболтусов, отсутствие мозгов и родительского контроля… Много тогда нехорошего случилось…
— Как там Сашка? — мать наложила сестре полную тарелку картошки с мясной подливой и внушительным куском курицы.
Тетушка, глянув на блюдо, вся как-то стушевалась, но заметив наши заинтересованные взгляды, взяла себя в руки и поведала.
— Ой, все ищет банк для этого, как его… — посмотрела она на Ваську вопросительно.
— Рефинансирования, — подсказал брат.
— Вот-вот, — закивала женщина. — А самое-то главное… — тетушка отложила ложку. — Викочка, дочка, ты можешь со мной в банк сходить в понедельник вечером?
— Это еще зачем? — встрепенулась мама.
— Надо кредит взять, тысяч триста дали бы. Вика договор почитает, я же ничего не понимаю! А Саше надо… — женщина тяжело вздохнула. Маленькая, смугленькая, она сгорбилась, приготовилась к тому, что сестру сейчас прорвет. Мы все приготовились и не ошиблись.
— Ты рехнулась?! Когда они кредиты брали, чтобы машины по три миллиона покупать, да по заграницам ездить, голову не включали, тебя не спрашивали! — мама была в ярости. — Насть, ты еле живая! На лекарства денег нет! Жрать нечего! И у тебя мозгов хватит в это лезть?! Сашка с тобой еще сквозь зубы разговаривает! Считает, что ты должна свою квартиру продать, чтобы им помочь! Это же уму непостижимо, чтобы так с матерью!
