— Я понимаю, что мне есть за что быть благодарной, папа. Но я давно думаю об этом. И не только с тех пор, как приехала в Северную Каролину. Это давно сидит у меня в голове. Я не хочу быть на телевидении. Слава, внимание — всё это больше не для меня. Я не хочу такой жизни.

Он усмехается.

— Ты сейчас звучишь прямо как твоя мать.

Сердце сжимается, а к глазам подступают внезапные слёзы.

— И что? Это плохо?

Голос его становится мягким, почти умоляющим.

— Конечно, нет, Тэйтум. Я не должен был говорить это так, будто это оскорбление. — Он вздыхает. И впервые в жизни звучит по-настоящему усталым. — Просто подумай об этом, ладно? Мы же семья. Столько лет мы были только вдвоём, против всего мира. Вспомни, сколько всего мы пережили вместе. Путешествия, готовка… Это может стать нашей новой главой. Великолепной главой.

Теперь уже я вздыхаю.

— Папа, я просто…

И замолкаю. Я не знаю, чем закончить это предложение.

— Я так много сделал для тебя, Тэйтум, — говорит он. — Всё, что у тебя есть — это потому, что я дал тебе это. Ты обязана мне.

Глухая пустота расползается в груди. Я действительно ему обязана?

Он мой отец. Он дал мне всё. Старался, работал, открыл передо мной тысячи дверей. И он прав — долгое время мы действительно были вдвоём, плечом к плечу. Но разве любовь должна быть долгом? Если я не хочу этой возможности, разве он и правда хочет, чтобы я принесла себя в жертву ради его карьеры?

— Я подумаю, хорошо? Но ничего обещать не буду.

— Ты поступаешь глупо, — резко говорит он.

— Я знаю, что ты так считаешь. Но я взрослая женщина. И имею право принимать решения сама.

— Ты хотя бы взглянула на контракт, который я тебе прислал? Просто прочитай условия. Пару лет. Максимум — пять. И брендовые продукты. Кухонная посуда Тэйтум Эллиот звучит шикарно.

— Я сказала, что подумаю, — я уже на пределе. — Папа, мне нужно идти. Я ужасно устала. Правда. Мне надо поспать.

Я сбрасываю звонок, не дожидаясь, что он ещё скажет.

Кухонная посуда Тэйтум Эллиот?

Смешно даже представить, что когда-то это могло бы меня соблазнить.

И всё же… он — моя семья. А семья должна держаться вместе. Правда?

Я встаю и начинаю ходить по маленькой гостиной. Это несправедливо. Совсем несправедливо. Но… могу ли я отдать ему два года? Пять, как он сказал. И если не отдам — будет ли это концом его карьеры? Хочу ли я жить с этим на совести?

Я так и не нахожу ответа. Когда наконец забираюсь в постель, внутри — только пустота, которую я не чувствовала уже давно. Только когда думаю о Ленноксе — о его поцелуях, о силе его рук — становится чуть легче. И я засыпаю, уносимая этим теплом в сон.

Леннокс

9:53. Я только подхожу к дому, как с лестницы с грохотом несётся Тоби, явно рад меня видеть. Тэйтум не видно, но она не может быть далеко.

Я присаживаюсь, чтобы почесать Тоби за ушами, а он прижимается ко мне, виляя хвостом так, что тот стучит по стене.

— Чуть-чуть ещё, и Тоби начнёт любить тебя больше, чем меня, — говорит Тэйтум, подходя ко мне.

Я поднимаюсь, и наши взгляды встречаются. И сразу же внутри сжимается тревога. Она выглядит измождённой. Всё ещё невероятно красивой, но уставшей — такой я её ещё не видел.

Может, я слишком эгоистичен, уговаривая её проводить со мной столько вечеров подряд. Мне трудно сдерживаться — я хочу быть с ней каждую свободную минуту. Но она должна заботиться о себе. А значит, и я должен заботиться о ней.

— Отлично. Потому что я без ума от хозяйки Тоби, — говорю я, касаясь её губ коротким поцелуем и обнимая за талию.

Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Мне кажется, она что-то недоговаривает. Или просто устала?

— Готова? — спрашиваю я, подхватывая рюкзак и подавая ей руку. — Пошли немного прогуляемся. Я хочу показать тебе своё любимое место на ферме.

На её лице расплывается улыбка, и моя тревога немного утихает. Если бы что-то было не так, она бы сказала. Правда?

— Это звучит прекрасно, — говорит она.

Мы направляемся к восточному саду, по тропинке, ведущей к утёсу. Тоби скачет впереди, оглядываясь на нас.

— У него не было таких прогулок в Лос-Анджелесе, — говорит Тэйтум. — Думаю, теперь никакая другая жизнь ему уже не подойдёт.

— Это частая проблема. Люди приезжают в горы и потом не хотят жить больше нигде.

Она бросает на меня взгляд, но тут же отводит глаза. Я не успеваю прочитать выражение её лица.

— Да, могу себе представить, — говорит она тихо.

Чёрт. Звучало как намёк, а я совсем не хотел, чтобы это был намёк.

— Ты много ходила в походы, когда была маленькой? — спрашиваю я, стараясь сменить тему.

Она кивает.

— Немного. В Санта-Монике в основном. Иногда папа брал меня в Палм-Спрингс на Рождество. Но это были дневные прогулки. Наверное, совсем не то, что у вас. Кейт говорила, что у вас вся семья — заядлые туристы.

— Пэрри — самый продвинутый. Каждое лето он проходит участок тропы Аппалачи, уходит на неделю-две. Но в целом мы все хорошо знаем местные маршруты, как и все тропы в нацпарках. Когда Броуди ездит на соревнования по каякингу, мы стараемся ездить с ним и тоже гуляем.

— Кейт рассказывала. Вы, Хоторны, какие-то сверхлюди. Прямо семейное наследие, — улыбается она.

Я тоже улыбаюсь.

— Ну, кроме Флинта. Он у нас лентяй.

— Ага, конечно. Его карьера прямо кричит: «Я ничего не делаю», — смеётся она.

Слава богу. Намного лучше.

— Я ведь даже не знала, что он твой брат, когда подавала заявку, — говорит она. — Это было… неожиданно.

— То есть ты знала, что это наша ферма? Что я тоже буду здесь?

— Когда подавала — да. Но не в момент, когда увидела объявление. Тогда я немного покопалась и узнала.

Мы проходим мимо дома и идём к амбару по тропке вдоль дороги. Над нами нависают клёны с ярко-зелёной листвой, отбрасывая пятнистую тень.

— Удивлён, что это тебя не отпугнуло, — говорю я, стараясь поддразнить её.

Она усмехается.

— Наоборот, это меня подстегнуло.

— Так вот ты всё это время была влюблена в меня?

Она закатывает глаза.

— Очень смешно. Нет, совсем не из-за этого. Ты помнишь рецензию, которую дал мне на последнем курсе? На занятии по соте?

— Ох… Я был с тобой слишком резок, да?

— Ты был честен, Леннокс. Моё блюдо было таким же ужасным, как твоя заправка для салата.

— Ничто не было таким ужасным, как та заправка, — улыбаюсь я.

— Хорошо. Почти таким же. Но никто мне тогда не сказал ничего плохого. Кроме тебя.

— То есть… ты считаешь, это хорошо?

— Конечно. Ты не прогибался под авторитет моего отца. Все остальные боялись критиковать «дочку великого Кристофера Эллиотта». А если бы мне раньше говорили правду, может, я бы и не оказалась спустя десять лет в карьере, в которой я… ну, не так уж и хороша.

Я бы, конечно, поспорил — она прекрасный шеф. Но понимаю, к чему она ведёт.

— В Лос-Анджелесе все смотрят на то, кто твой отец. Все думают, что это может им как-то помочь. Это изматывает. Когда я уехала, мне просто хотелось быть рядом с теми, кто говорит честно. Это был единственный способ очистить голову.

Мы останавливаемся у калитки, ведущей в сад. Я открываю её, пропускаю её вперёд, сам захожу следом и закрываю за нами.

— Думаю, я немного понимаю, что делает с людьми слава, — говорю я. — Не на собственном опыте, конечно. Но когда у Флинта началась карьера, у него крышу немного снесло. Пару лет мы его просто не выносили. Он повзрослел, стал другим. Но пришлось научиться быть в себе, держать баланс. Ты тоже это сделала — и это круто.

— Трудно представить, что кто-то из Хоторнов может зазнаться, — говорит она. — Ваша семья такая сплочённая…

— Да, думаю, это многое объясняет. Флинт, даже если и не бывает здесь часто, всё равно остаётся частью семьи. Он вложился в ресторан, помог Броуди с программой по каякингу в его школе. И он оплатил лечение отца после инсульта пару лет назад.