Не уверена, задумывалась ли я вообще когда-нибудь, что это может быть иначе. Что отношения могут быть похожи на те, что есть у семьи Хоторн.

Но, может, пришло время начать.

Я хочу чего-то лучшего.

Я заслуживаю чего-то лучшего.

Надо только понять, как к этому прийти.

Леннокс

— Бекон, да? — спрашивает Тэйтум, собирая тарелки с обеденного стола Броуди. — А что ещё? На говядину совсем не похоже — вкус слишком мягкий.

Я несу к раковине пустую кастрюлю, в которой разогревал болоньезе. Тэйтум подходит рядом и ставит тарелки на столешницу.

— Да, бекон есть, — говорю я. — Но без говядины. Я использую фарш из свиной вырезки. Самый постный кусок, какой могу найти. Всё остальное перебивает вкус овощей, а я хотел, чтобы именно они были в центре внимания.

Я тянусь к большому котлу с водой, которую Броуди подогрел на походной плитке снаружи. У них с Кейт есть скважина — вода в доме есть, но она ледяная, а для мытья посуды такая не подойдёт. Надеюсь, этой хватит, чтобы всё отмыть. Броуди, может, и не стал бы переживать, если бы мы просто оставили посуду в раковине, но мне кажется, это минимум, что я могу сделать.

Похоже, Тэйтум со мной солидарна — она предложила помощь, как только я обмолвился, что собираюсь заняться посудой. Броуди с Кейт ушли в гостиную: разводят огонь в камине и раскладывают какую-то настольную игру, в которую, похоже, жаждут сыграть вместе с нами. Они вообще обожают настолки и, судя по всему, рады, что у них появились новые соперники. Обычно это меня бы раздражало — вдвоём они беспощадны, особенно когда в одной команде, — но пусть хоть сто раз обыграют меня подряд, лишь бы Тэйтум тоже была за этим столом.

— Овощи, — говорит Тэйтум, возвращая моё внимание к ужину, который мы только что доели. — Сельдерей, морковь, лук? — Она проводит пальцем по краю почти пустой кастрюли и подносит его ко рту. — Нет, не лук. Шалот?

Я киваю — и вовсе не потому, что слушаю невнимательно, а потому что чертовски отвлёкся, глядя, как её губы касаются соуса. Хотя должен признать — меня впечатляет, что она почувствовала разницу. Она и правда тонкая. Немногие отличат.

— А сладость... — продолжает она, затыкая одну половину раковины. Затем отходит, и я заливаю туда половину кипятка, добавляю холодной воды из-под крана, чтобы не обжечься.

— Это как будто не только от вина. Что-то глубже. Почти ореховое, — говорит она, добавляя каплю моющего и размешивая пену пальцами. Затем берёт первую тарелку и опускает её в воду.

Похоже, Тэйтум просто размышляет вслух, перебирая вкусы и пытаясь распознать ингредиенты. Для любого повара это увлекательное занятие — разбирать блюдо по частям, разгадывать, почему оно работает. Мне приятно, что она так серьёзно отнеслась к моему соусу. Значит, ей понравилось. Или, по крайней мере, она оценила сложность.

Она поднимает первую тарелку.

— Я мою, ты споласкиваешь?

— То есть у тебя руки в тепле, а у меня в холодной воде?

Она тычет в меня пальцами, обсыпанными пузырьками.

— Именно.

Я фыркаю и беру у неё тарелку, наши пальцы едва касаются. Её взгляд тут же поднимается на мой, и в нём вспыхивает огонь.

— Да что ж такое, Леннокс, скажи уже, — ворчит она и передаёт следующую тарелку. В её взгляде живое любопытство.

— Я запекаю морковь заранее, — говорю наконец. — Так её натуральная сладость раскрывается лучше, чем при жарке.

Она тут же оживляется.

— Запекаешь... Это... — Она на мгновение улыбается, но выражение тут же сменяется тенью, плечи чуть опускаются. Всё происходит так быстро, что, если бы я не наблюдал за ней, легко мог бы не заметить. — Это гениально. Я бы и не подумала.

Её слова заставляют меня задуматься. Такое признание я вряд ли ожидал услышать от Тэйтум Эллиотт — той, которую помню по кулинарной школе.

Тогда она всегда знала ответы на любые вопросы. Но с тех пор, как она приехала в Стоунбрук, в ней что-то изменилось. Она открыто хвалит мою еду, с интересом спрашивает об ингредиентах.

Она передаёт мне последнюю тарелку, руки задерживаются на краю раковины:

— А как ты до этого дошёл? — спрашивает она, и в её голосе столько искренности, что я замираю. — Я перечитала сотню рецептов болоньезе, но нигде не встречала... — Она качает головой. — Но это правда изменило вкус. У тебя другой соус. Лучше. Как ты этого добился?

От её слов у меня внутри разливается тепло, но я и сам не знаю, как ответить.

— Я сам толком не понимаю. Или... может, просто не могу это объяснить? — Я замолкаю, вытирая последнюю тарелку. — Ты не засмеёшься, если я скажу, что даю ингредиентам говорить со мной?

Она наклоняет голову, внимательно смотрит на меня, будто в этот момент её мысли где-то далеко. Потом отводит взгляд и отходит от раковины. Тянется за полотенцем у меня на плече, вытирает руки.

— Думаю, именно в этом мы и отличаемся.

— В смысле?

Она пожимает плечами.

— Я не думаю о еде так. Я следую рецептам. Делаю то, что уже проверено, что кто-то до меня доказал, что сработает. Я не рискую.

— Да брось. Посмотри на себя. На свою карьеру.

Она криво усмехается.

— Карьера мне досталась по наследству от отца. У меня не было нужных навыков. Единственная причина, по которой я продержалась, — это шикарный су-шеф и команда, которая, скорее всего, знала, что если не стерпят меня, то останутся без работы.

— Тэйтум, я видел, как ты работаешь. Ты классная.

— Нет, я это понимаю, — признаёт она. — Но шеф-повар в ресторане вроде Le Vin — это не про «просто хорошая». Я сейчас не за комплиментами охочусь. Я правда неплохой повар. Но я не умею создавать что-то новое. Не как ты. Не как тот су-шеф, который пришёл на моё место, когда я ушла — тот, кто с самого начала и должен был занять эту должность.

— Именно поэтому ты уехала из Калифорнии? — спрашиваю я, сливая горячую воду в раковину. Затем забираю у Тэйтум полотенце и вытираю руки. Как только её ладони освобождаются, она засовывает их в передний карман худи.

Тэйтум отлично выглядит в поварской форме, но в этом непринуждённом образе она мне даже больше по душе. Она расслаблена, взгляд живой, открытый, и, похоже, ей просто хорошо здесь. Поболтать. Поговорить о еде. Поделиться чем-то личным.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Я думала, что ужин у тебя дома — это плата за все мои секреты.

Я делаю шаг ближе, опираюсь рукой о столешницу рядом с ней. Чуть подаюсь вперёд, ловлю её взгляд и вдыхаю её аромат. От неё пахнет жасмином из Каролины весной — теперь это точно мой любимый запах.

— Я накормлю тебя в любое время, Тэйтум. С секретами и без. Просто скажи.

Она прикусывает губу, взгляд лукавый.

— А если я проголодаюсь в два часа ночи?

— Отошлю тебя в кровать с перекусом на всякий случай.

— А если ты только что отработал самую долгую смену в своей жизни, валишься с ног от усталости, а мне вдруг захотелось стейк?

— Если ты попросишь с таким выражением лица, как сейчас, я, наверное, сам пойду и завалю корову.

Тэйтум замирает, её глаза чуть расширяются. Мы вроде бы шутили, но последняя фраза, похоже, прозвучала слишком уж всерьёз. Хотя это была правда. Но, возможно, не стоило говорить это вслух.

Я прочищаю горло и отступаю, проводя рукой по волосам.

Тэйтум берёт полотенце, складывает его, встряхивает, снова складывает — пальцы дрожат.

И от того, что она нервничает так же, как и я, у меня сжимается сердце.

Кажется, я начинаю по-настоящему заботиться о ней.

По-настоящему.

С кем угодно другим я бы уже давно всё обрубил. Ушёл до того, как что-то начнёт развиваться.

Но Тэйтум подкралась незаметно. Я был так занят тем, чтобы изображать раздражение от её присутствия, что не заметил, как оно сменилось чем-то совсем другим.

И теперь уже поздно что-то менять, потому что уходить я не собираюсь.

В голове звучат слова Броуди: Она будто…другая.