— Мне не нужны подачки, чтобы быть шикарной, Леннокс, — с вызовом отвечает она.

Между нами будто что-то меняется. Я смотрю ей в глаза. Она и правда шикарная.

Эта мысль звучит странно в моей голове — особенно рядом со всем тем, как мы ненавидели друг друга в школе, и с тем, как препирались с момента её приезда на Стоунбрук.

— Слушай, можно я задам тебе вопрос? — спрашиваю я, сам удивляясь.

Она, похоже, чувствует, что я серьёзен, потому что её игривое выражение лица сменяется спокойным.

— Конечно.

— Не пойми неправильно. Я знаю, что все здесь рады, что ты с нами. Но почему ты взялась за эту работу?

Свет в её глазах гаснет самую малость, но потом она пожимает плечами, будто вопрос незначителен.

— А почему нет?

Я прищуриваюсь.

— Тэйтум, ну серьёзно. Твой отец …

— Не распоряжается моей карьерой, — отрезает она. — Мне нужна была работа. Это предложение показалось интересным. Я не хочу быть шефом, который считает какие-то должности недостойными себя. Кейтеринг — это вызов. И мне захотелось попробовать. Всё очень просто.

Я почти уверен, что всё куда сложнее, но не собираюсь её давить. Если она не хочет говорить — это её дело.

— Справедливо, — говорю я, и замечаю, как она чуть расслабляется.

Она не ответила прямо, но сказала достаточно. Я-то с её отцом знаком — и вполне могу представить, чего именно она не сказала.

Тэйтум прощается и уходит через заднюю дверь. Я убираю оставшийся сыр, запечатываю его и ставлю в холодильник, потом беру ключи и закрываю кабинет.

Когда выхожу наружу, она стоит на площадке у погрузочной зоны, и наблюдает, как Тоби бежит по траве в сторону от ресторана.

— Ого, он не в моём огороде. Приятный сюрприз, — говорю я.

— Я пыталась его туда отправить, но он не послушался, — не моргнув отвечает Тэйтум.

Я усмехаюсь и иду к машине. Тоби подбегает ко мне, и я чешу ему уши. Несмотря на всё моё ворчание, он и правда отличный пёс.

— То есть мне точно не нужно бояться медведей? — кричит Тэйтум.

— Точно не нужно.

Она кивает, но в глазах остаётся сомнение — видно, что до конца она мне не верит.

— Обещаешь?

— Обещаю, — отвечаю я. А потом, решив, что ей не помешает отвлечься, добавляю:

— Так что отдыхай, Эллиотт. Я завтра с утра здесь буду и готов сражаться за лучшие болгарские перцы.

— А ты даже не успеешь, если я окажусь здесь первой, — говорит она. — Я ведь живу прямо наверху, так что у меня отличный шанс.

Я открываю дверцу машины и кладу руку на край окна:

— Но это мне Шелтон пишет личные сообщения.

Пока у нас не было банкетного шефа, я был избалован: первым выбирал всё, что привозил менеджер теплицы Стоунбрук, а остальное доставалось банкетной кухне. Но Тэйтум относится к овощам серьёзно. На прошлой неделе она даже запихнула четыре целых эндивия себе за пазуху, лишь бы я не отобрал их у неё.

— А ты откуда знаешь, что он мне не пишет? — спрашивает Тэйтум.

Я театрально фыркаю.

— Ты что, флиртуешь с Шелтоном, чтобы первой хватать овощи?

Самая мысль о флирте с седовласым, тихим Шелтоном вызывает у меня смех. Бедняга, он бы с работы уволился, если бы заподозрил хоть что-то подобное.

— Конечно нет. Но даже если бы да — это разве лучше, чем твой флирт ради пармезана?

— Я не флиртовал.

— Ты говоришь «помидор», я говорю «томат».

— Теперь уже ты несёшь чушь.

Она зовёт Тоби, и пёс бодро бежит к ней.

— Спокойной ночи, Леннокс, — напевает она.

Я сажусь в машину, покачиваю головой и выезжаю с парковки на длинную извилистую дорогу, что ведёт сквозь ферму.

И только когда проезжаю мимо большого каменного знака у въезда в Стоунбрук, понимаю, что всё это время… улыбался.

Тэйтум

— У тебя слишком мягкое масло, Тэйтум.

Я вспыхиваю, услышав голос Леннокса где-то за левым плечом, и у меня по коже бегут мурашки.

Что он здесь делает? Честное слово, после того разговора на прошлой неделе про его чертовски вкусный пармезан, такое ощущение, что он нарочно ищет повод появиться в моей кухне.

Не просто пересечься на ферме, а именно здесь — в моём пространстве. Заставляя меня нервничать и теряться.

Хотела бы я сказать, что мне это не нравится.

Я ставлю миску на весы и сбрасываю их до нуля, прежде чем насыпать туда несколько ложек миндальной муки.

— Моё масло не слишком мягкое, — говорю я, не оборачиваясь. — Ты опять заблудился, Леннокс? Хочешь, я нарисую тебе карту, чтобы было проще не путать свою кухню с моей?

— Я всего лишь пытаюсь спасти репутацию фермы. Если ты сделаешь выпечку с таким мягким маслом, тесто будет плоским. Плоское тесто? Недовольные гости на свадьбе. Недовольные гости? Плохие отзывы. Плохие отзывы?..

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Я поняла. Но это не имеет значения, потому что моё масло не слишком мягкое. Оно комнатной температуры. Всё в порядке.

Он приподнимает бровь.

— Комнатная температура — это хорошо, если в помещении двадцать два. А если двадцать три?

В глазах у него пляшут смешинки, а я вытираю каплю пота со лба, сжимая губы. Да, возможно, здесь действительно чуть теплее, чем должно быть. Что странно, ведь я сегодня здесь одна. Сегодня у нас только завтрак для семейного сбора на ферме, и всё.

Свадьба — только завтра вечером, а вся подготовка уже закончена, так что я осталась, чтобы доделать маленькую партию безглютеновой выпечки для сестёр невесты, у которых непереносимость. Моя кондитерша работала допоздна вчера и сделала все обычные десерты, а я взялась за это.

Печи выключены, ничего не готовится — тут не должно быть так жарко.

Я делаю шаг вперёд, скрестив руки на груди. Между нами всего пара сантиметров. Мы стоим почти вплотную, и если бы я была чуть повыше, наши руки бы соприкоснулись. Но на моей высоте я как раз на уровне его груди.

— Ты что-то уж очень интересуешься температурой, Леннокс. Прямо заставляешь задуматься — не ты ли случайно включил отопление.

— Обвиняешь меня в саботаже?

Я остро ощущаю его тепло, аромат чистого поварского кителя вперемешку с чем-то древесным, тёплым и... очень ленноксовским. Это сбивает с толку. Я ведь не приезжала в Стоунбрук с надеждой или даже мыслью о каком-то романе с Ленноксом Хоторном. Хотела ли я, чтобы мы смогли мирно сосуществовать как коллеги? Конечно. Но это не значит, что я хочу флиртовать — спорить? — с ним до чего-то большего.

Всё это ощущается, как запах яблочного пирога из духовки, когда у тебя аллергия на яблоки. Пахнет обалденно, но если укусишь — покроешься сыпью.

Хотя... я не уверена, что Леннокс вызовет у меня сыпь. Но факт в том, что я только что перевернула всю свою жизнь: уволилась, переехала через всю страну. По логике, к отношениям я сейчас точно не готова.

И всё же — он пахнет так, что мне приходится сдерживаться, чтобы не вдохнуть в себя весь этот аромат Леннокса.

— Это ты заговорил о саботаже, — говорю я, и голос у меня получается подозрительно хриплый.

Почему я дышу, как будто только что пробежала марафон?!

Если бы Бри была здесь, и я попыталась бы сказать ей, что это не флирт — она бы расхохоталась прямо мне в лицо.

— Я ничего не саботировал, — отвечает он, голос низкий. — Но вчера я видел, как кто-то из твоих поваров трогал термостат. Проверь, не помешает.

Я ставлю руки на бёдра.

— О. Ну спасибо, конечно. Обязательно проверю.

Леннокс протягивает руку и тянет за выбившийся локон — тянет вниз, а потом отпускает, и тот пружинит обратно.

— На твоём месте, я бы не начинал выпечку, пока не проверишь, — говорит он. — Потому что масло действительно слишком мягкое.

— Ты сам слишком мягкий, — бурчу я и шлёпаю его по животу, оставляя на кителе след из миндальной муки.

Вот только... ой. Ой. У него совсем не мягкий живот.

Проходит ровно три секунды, прежде чем я осознаю, что моя рука до сих пор лежит у него на прессе. И скользит по этим рельефам, будто они здесь для моего удовольствия.