В комнате уютно, но мне всё равно сложно расслабиться — моё тело чересчур остро ощущает близость Тэйтум. Мы оба сидим боком, спиной к подлокотникам, вытянув ноги навстречу друг другу, так что её ступни прижаты к моему бедру, а мои — к её. Ничего эротического — просто ноги касаются. Но это всё равно прикосновение. Всё равно её тепло рядом с моим.

Она выглядит потрясающе в свете огня, лицо обрамлено растрёпанными кудрями, свободно упавшими на плечи. Когда она откидывает голову назад и смеётся над какой-то историей Броуди про учеников, у меня внутри будто что-то сжимается — сердце словно расширилось, и теперь всему остальному внутри приходится подвинуться.

Но просто смотреть на неё — этого мало.

Я просовываю руку под одеяло, укрывающее нас обоих, и обхватываю её ногу. Её взгляд поднимается на меня, но она не отдёргивается. Наоборот, она чуть двигается, мягко прижимаясь ногой к моей ладони, как будто ей это так же нужно, как и мне. Я провожу пальцами по подъёму её стопы — она улыбается и прикусывает губу, будто щекотно, но не отстраняется. Я продолжаю движение, пока не достигаю края носка. Круговыми движениями глажу её щиколотку, и её веки опускаются.

— Всё, я выдохся, — говорит Броуди, потягиваясь. — Что скажешь, Кейт? Пойдём наверх спать?

— Я там была до ужина. Вроде не так уж холодно. Думаю, если взять пуховое одеяло, будет нормально.

Мне не стоило бы так радоваться тому, что Броуди и Кейт решают не ночевать с нами на полу, будто мы в каком-то общем пионерлагере... но я радуюсь.

— Кстати, наверху есть свободная спальня, — говорит Кейт, пока Броуди помогает ей подняться. — Но она в другом конце дома, далеко от нас, и я переживаю, что там будет слишком холодно.

— Если вам не принципиально, я бы осталась здесь, у камина, — говорит Тэйтум. — У вас очень удобный диван.

— Конечно, — отвечает Кейт. — Где тебе удобно — там и спи. А если что — спальня знаешь где, Лен.

Броуди кладёт руку мне на плечо и сжимает.

— Проследишь за камином, чтобы не погас? — Вроде простой вопрос, но в этом жесте скрыто гораздо больше. Ты в порядке? Нужен ли я тебе? Я рядом, если что.

Забавно. Формально я — старший брат, но за последний год Броуди словно повзрослел больше меня. Его уверенность в завтрашнем дне будто укоренила его в жизни. У меня тоже есть, ради чего жить — ресторан, семья. Но у меня нет этого. Дома. Отношений.

Я снова смотрю на Тэйтум.

— Присмотрю за огнём, — говорю я.

Броуди кивает.

— Если что, ты знаешь, где меня найти.

Пламя потрескивает в камине, пока Кейт и Броуди поднимаются наверх. Они забирают с собой фонарь, свечи давно догорели, и теперь единственный свет в комнате — от огня.

Моя рука всё ещё держит её щиколотку. Я тяну ногу ближе и начинаю мягко разминать подушечку её стопы обеими руками.

Она тихо стонет, закрывает глаза.

— Боже... Это... — Её голос замирает, и она чуть всхлипывает, когда я прохожусь пальцами по своду её стопы.

— Будто ты весь день провела на ногах, — говорю я.

— Ага, — смеётся она. Потом замолкает. — Иногда я сама не понимаю, зачем вообще этим занимаюсь.

Мои руки останавливаются.

— Что, готовкой?

Она едва заметно кивает. Её лицо скрыто в тени, и я не вижу выражения, поэтому просто продолжаю массировать её ступню, надеясь, что она добавит что-то ещё.

— Раньше я обожала готовить, — тихо говорит она. — Когда была совсем маленькой. А потом папа начал вести кулинарное шоу, и всё так резко изменилось... — Она сдвигается, и я мягко сжимаю её ногу, прежде чем отпустить и взять вторую. — Не знаю, — продолжает она. — Может, я что-то не так запомнила. Но кажется, с тех пор, как он начал работать с телеканалом, он перестал говорить со мной о еде. Он говорил только о моей карьере. А это ведь не одно и то же, правда?

— Нет, совсем не то же самое, — тихо отвечаю я. — Я тебя понимаю.

— Леннокс, мне кажется, я так и не научилась готовить просто ради удовольствия, — её голос звучит отдалённо, и мне кажется, она начинает засыпать. — Это ведь ужасно, да? Я же должна любить своё дело. А что, если я так никогда и не полюблю его?

Я уже не уверен, что она говорит это мне. Похоже, я просто случайно подслушал её внутренний монолог.

Когда её дыхание выравнивается и становится глубже, я понимаю это точно.

Я продолжаю держать её ногу в ладонях, откидываю голову назад и немного смещаюсь, чтобы лечь поудобнее на диване. В таком положении долго не поспишь, и Тэйтум тоже вряд ли сможет устроиться комфортно рядом с моим немаленьким телом, но, надеюсь, ещё пару минут ей будет удобно.

Я не знаю, что думать о том, что сказала Тэйтум.

Она не любит готовить?

Я всегда думал, что вырасти в доме Кристофера Эллиотта — это большая удача. Но теперь уже не уверен. Я много разговаривал с Флинтом о том, как тяжело оставаться на земле, когда вокруг всё время лесть, подарки, желание угодить.

Но готовка — это не про славу. По крайней мере, для меня. Для меня это про любовь, как бы банально это ни звучало. Про заботу о тех, кто рядом. Про радость, которую можно подарить тем, кого кормишь. И, конечно, про саму еду. Про умение распознать дары земли и подчеркнуть их вкус, отдавая должное всему, что она нам даёт. Деньги, внимание, похвалы в туристических журналах или от кулинарных критиков — это как глазурь на торте. Может, и помогают. Делают возможным продолжать заниматься любимым делом. Но никогда не были причиной, по которой я это делаю.

Глаза закрываются, и я начинаю клевать носом. Левая нога давно затекла — Тэйтум лежит на ней, и ей вряд ли комфортнее, чем мне. У меня костлявые щиколотки, и, возможно, одна из них сейчас вдавлена ей в рёбра.

Я аккуратно вытягиваю ноги, медленно отодвигаюсь от неё, стараясь не разбудить. Это требует усилий, но в конце концов я поднимаюсь на ноги.

Тоби поднимает голову и смотрит на меня, а потом снова плюхается на пол с громким выдохом.

Тэйтум свернулась калачиком на краю дивана, её голова неудобно запрокинута, и она точно пожалеет об этом утром.

Я подхожу ближе, просовываю одну руку ей под спину, другую — за плечи, пытаясь немного её подвинуть. Поднимаю осторожно и тут она вдруг обвивает руками мою шею. Я замираю, зависнув над ней, не зная, что делать дальше.

— Мы куда-то идём? Ты меня куда-то несёшь? — сонно спрашивает она.

— Просто хочу, чтобы тебе было удобнее, — отвечаю и опускаю её пониже, чтобы голова лежала на подушке. — Так лучше?

— Ммм... лучше, — бормочет она.

Я сомневаюсь, что она будет помнить этот разговор утром. Половина меня хочет спросить у неё что-нибудь дурацкое — просто ради интереса. Мы с Броуди так делали с Флинтом, когда тот говорил во сне. У нас до сих пор есть аудиозапись, где он признаётся в любви одной из коз — с её шёлковистой шерстью и грустными глазами.

Я не хочу манипулировать Тэйтум. Но и отпускать её не хочется. И это к лучшему, потому что её руки всё ещё обвивают мою шею. Но я не могу вечно стоять вот так, полуприсев — ноги уже горят от напряжения.

Я освобождаю одну руку и медленно провожу ею по её плечу.

— Эй, ты меня отпустишь? — шепчу я.

Она издаёт тихий стон — у меня внутри тут же всё сжимается.

— Ммм... нет, — отвечает она слишком сонно, чтобы я мог этому доверять. — Ты должен остаться. Ты должен...

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, она убирает руку из-за моей шеи, проводит по ключице, зацепляется за ворот моей рубашки. Тянет меня ближе, и её ладонь скользит к моей щеке, большой палец касается нижней губы. Она чуть приподнимает голову и её губы касаются моих: тёплые, мягкие, обжигающие.

Её пальцы зарываются в мои волосы, ладонь прижимается к затылку, и теперь уже я тихо стону. Но я не могу. Не должен.

Она слишком сонная, чтобы я был уверен, что она осознаёт, что делает. А я лучше знаю. Я не имею права продолжать, если не уверен, что это именно то, чего она хочет.

Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы отстраниться. Я беру её ладонь, осторожно убираю от лица.