— Нет, это... — начинает Броуди. — Я имел в виду, ну... в смысле, работает на семью. — Он бросает отчаянный взгляд на Кейт, но та, судя по выражению лица, слишком развеселена, чтобы спасать мужа. — Я не говорил, что Тэйтум будет... с Ленноксом, но... хотя могла бы. Это было бы здорово. Только она же не... Знаете что? Пожалуй, я прогуляюсь до Уилсонов. Убедиться, что у них дров достаточно для камина.

Он откашливается и смотрит на меня.

— Идёшь со мной?

— Не бери Леннокса, — слишком быстро говорит Кейт. — Я с тобой. Всё равно хочется немного проветриться.

Они поспешно уходят, задержавшись в прихожей, чтобы надеть куртки, шапки и ботинки. Кейт бросает на нас быстрый взгляд через плечо и дверь за ними закрывается.

— Уверена, она специально оставила нас наедине, — говорит Тэйтум с лёгкой улыбкой.

— Да я бы на это даже деньги поставил. Раньше мне казалось, что иметь столько братьев — это катастрофа, но это ничто по сравнению с количеством надоедливых сестёр.

Она улыбается.

— Они тебя любят.

— Они меня бесят.

— Они просто хотят, чтобы ты был счастлив. Кажется, так у вас в семье всё и устроено.

В её голосе слышится что-то тёплое, но грустное, и я тут же становлюсь серьёзнее. Да, порой братья и сёстры раздражают, особенно когда появляются новые — по браку, но в целом это настоящее счастье. И я часто забываю, как мне повезло быть так близко с семьёй.

Я складываю игровое поле и убираю его в коробку.

— У тебя есть братья или сёстры?

— Старший брат Дэниел и старшая сестра Бри. Но они на восемь и десять лет старше, так что мы не особо росли вместе. Не так, как вы.

— Кто-нибудь из них работает с твоим отцом?

— Ни капельки. Дэниел — врач в Чикаго, и с папой они вообще не ладят. — Она протягивает мне крышку от коробки, и я закрываю её. — У него с Бри всё нормально, но, по-моему, она держит дистанцию намеренно, чтобы было проще. У неё своё маркетинговое агентство в Сент-Луисе.

— А мама?

Тэйтум долго молчит, прежде чем сказать.

— Она умерла в прошлом году. Мы не были особо близки. Она с отцом развелась, когда мне было двенадцать, и уехала домой — во Францию.

Я немного подаюсь вперёд, опираясь локтем на карточный стол, который Броуди поставил для игры, и слегка касаюсь пальцами её колена.

— Мне жаль. Наверное, это было тяжело.

Она пожимает плечами.

— Мы были не особенно близки. В каком-то смысле это облегчает, но в каком-то — наоборот. Ощущение странное — как будто в тебе одновременно и утрата, и сожаление. И куча вопросов, на которые ты всегда думал, что успеешь получить ответы. А теперь уже не успеешь. И приходится как-то мириться с тем, что этих ответов не будет... — Она выдыхает. — Да. Это сложно.

Я понимающе киваю, размышляя, не будет ли странным предложить ей обнять её. Мы с Тэйтум будто танцуем этот странный танец: то тянемся друг к другу, то снова отдаляемся. Думаю, она бы не отказалась от объятий. Но всё ещё настолько новое, что я не уверен.

Я встаю, подкладываю пару поленьев в камин, потом сажусь на диван. Радуюсь, когда Тэйтум быстро присоединяется. Она садится боком, подтягивает ноги, обнимает их руками и прячет ступни под моё бедро, будто просто хочет согреть пальцы. Даже если только ради этого — я всё равно рад, что она рядом, в зоне досягаемости. Чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее мне хочется быть к ней ближе.

— Ты навещала маму во Франции?

Она кивает.

— Каждое лето, пока училась в старшей школе. Она тоже готовила. Не так, как отец. Чаще просто для друзей. Иногда брала заказы — небольшой кейтеринг.

Она откидывается назад, словно уходит внутрь себя, взгляд становится печальным и далёким.

Я наклоняюсь и обхватываю ладонями её щиколотки.

— Эй. Всё нормально? Хочешь поговорить?

— Просто вспоминаю, как мама всегда звала меня готовить вместе, когда я приезжала. А я никогда не хотела. Думаю, во мне сидела обида. Из-за того, что она ушла. Готовка была папиной темой. Это было то, что нас связывало. Мне не хотелось, чтобы это стало и её вещью тоже.

— Это понятно, — говорю я. — Двенадцать лет — сложный возраст для развода. Особенно если один из родителей оказывается в другой части света.

— Да, наверное, — тихо говорит она. — Но теперь я думаю, чего я могла лишиться. Чему она могла меня научить, понимаешь? Я плохо помню, почему они разошлись, но если мой отец хоть немного обращался с ней так, как он обращается со мной сейчас — несложно представить, что у них было.

— Что ты имеешь в виду? Как он с тобой обращается?

— Как с деловым активом, — отвечает она быстро, как будто уже не раз об этом думала. Морщит лоб. — Звучит ужасно. Наверное, не так плохо, как кажется. Но я всегда работала только с ним, и он, скорее, видит во мне то, что я могу принести — выгоду, прибыль, — а не то, кто я есть. Постоянно давит, тянет меня в брендовые проекты, мерчендайзинг — во всю эту сторону славы.

— А тебе это не нужно? Вся эта слава?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Раньше казалось, что да. А теперь... так приятно быть вне всего этого.

Она уютно устраивается на диване, и я поднимаю её ноги, укладывая их себе на колени.

— Тяжело было расти с отцом-знаменитостью?

Она морщит лоб, будто обдумывает.

— И да, и нет. Папе всегда больше нравилось быть Кристофером Эллиоттом, чем просто папой. Теперь, оглядываясь назад, понимаю — я многое терпела, потому что его жизнь казалась такой блестящей. Были и свои плюсы, хотя мне сейчас немного стыдно в этом признаваться. — Она собирает волосы в кулак, поднимает их с шеи и встряхивает, прежде чем они снова падают ей на плечи. — Иногда думаю, может, это как раз и было причиной, по которой мама ушла. Почти уверена, если бы перед ним стоял выбор — слава или семья — он бы выбрал славу.

— Звучит так, будто работа с ним не особо вдохновляла.

Она снова пожимает плечами.

— Ну, я живу в Северной Каролине и руковожу кейтеринговой кухней, а не делаю то, чего он хочет. Так что делай вывод сам.

Меня внезапно поражает, насколько отличается нынешняя жизнь Тэйтум от той, о которой она рассказывала в кулинарной школе. Тогда она всё время говорила о поездках с отцом, таскала в школу кучу всего — всё от него — и раздавала однокурсникам. Новые ножи, миксеры, кастрюли, сковородки... Всё — из новой фирменной линейки кухонной утвари Кристофера Эллиотта.

Я тогда никогда ничего у неё не брал — казалось, будто она просто покупает друзей. Но теперь, после всего, что я услышал о её матери... может, она просто пыталась найти друзей.

Наш разговор резко обрывается, когда Броуди и Кейт снова врываются в дом, принося с собой волну холодного воздуха.

— По дороге встретили ребят из электрокомпании, — говорит Броуди. — Обещают, что к утру в этой части долины свет появится.

— А это значит, что вам двоим придётся остаться у нас, — заявляет Кейт, разматывая шарф. — На улице всё ещё ледяной дубак. Если поедете домой — замёрзнете.

— Если вы не против, я с радостью останусь, — говорит Тэйтум. — Тоби — жуткий трус, когда холодно.

— А ты, значит, нет? Мисс «у меня нет куртки»? — дразню её.

Она ухмыляется.

— А теперь у меня есть твоя. Свою уже никогда не куплю.

— А ты, Леннокс? — спрашивает Кейт, переводя взгляд с неё на меня, и по выражению лица видно — её радует, как уютно мы сидим на диване.

Я смотрю на Тэйтум. У неё открытое, лёгкое выражение. Она ничего не говорит, но её глаза ясно дают понять — она хочет, чтобы я остался.

— Да, я тоже останусь, — говорю я, сглатывая сухость в горле. — Это было бы здорово.

Мы болтаем ещё пару часов, пока не начинает темнеть. Ужинаем холодными закусками — крекеры, сыр и всё, что нашли у Броуди и Кейт в кладовке. После плотного обеда этого вполне достаточно.

После еды Броуди и Кейт приносят в гостиную все подушки и одеяла из дома и устраивают целую гору перед камином. Мы все устраиваемся: Броуди с Кейт — в огромном кресле на двоих, а Тэйтум и я — на диване. Тоби растянулся у наших ног. Вдобавок к огню, Броуди ставит на стол фонарь, а по краям каминной полки зажигает пару свечей.