— Гриффин, как там соус?

— Работаю над этим, — отвечает он.

В окно подачи скользят две тарелки — осталась только вырезка. Зак стоит у гриля, но вся суть блюда — в яблочном соусе с бренди. Без соуса Гриффина мы не сможем отправить на стол ни одной тарелки с этого заказа.

— За спиной! — кричит кто-то, за чем следует ещё один поток ругани.

Я морщусь. Обстановка на кухне бодрая, но ритма не хватает. Поваров будто слишком много: мешаются, спотыкаются друг о друга. Уже дважды блюда ушли в зал до того, как я успел их проверить — это недопустимо. Всё должно работать чётко: я — последний, кто смотрит на тарелку, чтобы убедиться, что каждое блюдо на уровне, который я считаю достойным для своего зала.

Но когда приходится самому выправлять пересоленный крабовый суп — хит нашего меню — или подменять Зака, потому что он прикрывает салатного повара, который уже в четвёртый раз за две недели не вышел, — сложно удержать всё под контролем.

Зак выкладывает вырезку, добавляет обожжённую брокколини и грибное ризотто.

Гриффин тут же появляется с ковшиком, готовый полить соусом, но он слишком жидкий. Я поднимаю руку, вовремя его останавливая.

— Подожди. — Макаю мизинец в соус и пробую. — Жидкий. И сладости не хватает. — Я смотрю на него. — Что это?

Возле Гриффина появляется Уиллоу.

— Я же говорила, он не уварился. — Она тянется за сотейником. — Дай сюда, я исправлю.

— У нас нет времени на переделки, — рявкает Гриффин. — Уварка требует времени.

— Да, но я могу загустить его бур манье. Это не идеально, но лучше, чем так.

Гриффин колеблется, сжав ручку сотейника, челюсть напряжена.

— Пусть делает, — говорю я. — А ты иди помоги Бриттани с заготовками. Уиллоу, ты сегодня соусье.

— На заготовки? Я? — Гриффин смотрит на меня с недоверием.

— Ты сегодня не в форме, дружище. А у нас нет права на ещё одну ошибку. Иди. Позже поговорим.

— Есть, шеф, — бурчит он и уходит, оставляя Уиллоу одну у станции с соусами.

Я беру следующий заказ и выкрикиваю его, но на секунду замираю — у задней двери стоит Тэйтум. Не знаю, зачем она пришла сюда в такой час, но её взгляд скользит по кухне, будто она что-то изучает, оценивает мою работу. Неприятное чувство — или, может, защитная реакция? — поднимается во мне. Странно. Наше старое соперничество давно сменилось чем-то более… приятным. Уже несколько недель я не ощущал с ней настоящей конкуренции. Но Хоторон сейчас — моё сердце и душа. Любая критика будет восприниматься остро.

— Один лосось, одно филе — блю рэр, — повторяю я, когда повара не откликаются. — Зак, лосось и филе — блю рэр!

— Лосось и филе — блю рэр, — повторяет Зак. — Но я завален, шеф.

Я слышу раздражение в его голосе, но ничем не могу помочь. Заказы не утихнут ещё как минимум полчаса.

— Уиллоу, времени нет. Соус нужен прямо сейчас.

— Готово. Вот он, — говорит она, подходя с сотейником. Я пробую, встречаюсь с ней взглядом.

— Отлично.

Она улыбается.

— Спасибо, шеф.

Она поливает вырезку, я вытираю капли соуса с края тарелки и передаю её официанту за спиной.

Бросаю последний взгляд в сторону Тэйтум, но её уже нет.

Далеко за полночь, когда последний гость уже покинул ресторан, я сижу посреди чистой кухни, передо мной — открытый блокнот, и просматриваю отзывы за вечер. Это длинный список — я делал пометки во время финальной проверки, общаясь с поварами и официантами.

В целом вечер прошёл нормально. Гости остались довольны, а это самое главное. Даже под давлением и в условиях нехватки рук мои повара не жертвуют качеством блюд. Но я вижу, насколько они устали, как начинают раздражаться друг на друга — и я не хочу, чтобы они чувствовали себя так в конце смены. Нужно что-то подправить в нашем процессе, вот только я пока не понимаю, с чего начать.

И ещё есть проблема с Гриффином. Возможно, ему просто нужно больше обучения. А может, он просто не тянет.

В животе скручивается узел тревоги. Мне ещё ни разу не приходилось никого увольнять, и желания пробовать нет.

Я вздыхаю и читаю последние пункты в списке. Официанты передали две жалобы на то, что лосось был пересолен. Примерно столько же — на крабовый суп.

Рядом появляется Зак.

— Я ухожу, — говорит он, закинув сумку на плечо. — Увидимся завтра, дружище.

Я киваю, не отрывая взгляда от списка перед собой.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает он.

— Пытаюсь понять, у нас проблема с солью или с персоналом.

— А-а, — говорит он. — Хороший вопрос.

С другого конца кухни скрипит дверь, и я поднимаю глаза: Тэйтум идёт к нам с маленьким блюдом в руках. Я не видел её с того момента, как заметил на кухне в разгар ужина. У неё давно уже всё затихло, так что её появление — неожиданность.

Но совсем не неприятная. И я вдруг начинаю надеяться, что в этом блюде что-то для меня.

На ней больше нет шефского кителя — только чёрная майка, плотно облегающая её фигуру, а кудри свободно падают на плечи. Я... совсем не помню, чтобы у неё были такие формы в кулинарной школе.

Зак издаёт приглушённый звук одобрения, и меня это раздражает до предела. Я глухо бурчу:

— Руки прочь, Зак.

Он приподнимает бровь.

— А, вот как?

Я не знаю, как ему ответить — сам не понимаю, откуда у меня эта реакция.

— Нет, — говорю я. — Но и для тебя — не «вот как».

Тэйтум останавливается прямо напротив нас.

— Брокколини я не отдам, Эллиот, — говорю я. — Так что даже не проси.

В прошлый раз, когда мы делили поставку продуктов, до драки не дошло, но если бы я не пожертвовал пятью килограммами брюссельской капусты ради брокколини, кто знает, как бы всё кончилось.

— Можешь оставить брокколини, — говорит она. — Я пришла вернуть вот это. — Она вытаскивает фотографию, которую я приклеил к её двери на днях, и кидает на стол. — Нашла на подошве ботинка. Решила, может, тебе будет приятно вернуть.

— Да ладно, — говорю я. — Только не говори, что не рассмеялась.

Её губы дёргаются, в глазах пляшут искорки, но она держится.

— Понятия не имею, о чём ты. — Она прочищает горло и отводит взгляд. — Вообще-то, я пришла к Заку. — Она улыбается моему су-шефу, тепло и по-дружески. — Я так рада, что ты ещё здесь.

Что? Зак? Она рада, что здесь Зак?

Я словно возвращаюсь в школу: вижу, как Эйприл Хендерсон вручает валентинку моему другу Боу вместо меня.

— Ага?

Зак бросает на меня взгляд, потом делает шаг вперёд, скрещивает руки — мышцы на бицепсах напрягаются. Тэйтум кладёт ладонь ему на руку, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить, не оттащить Зака от неё и не вышвырнуть за дверь.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит Тэйтум. — Я экспериментирую с новым салатным соусом. Хочу подать его на девичнике в следующем месяце. Нужно произвести хорошее впечатление — мне правда хочется, чтобы все в Стоунбруке меня полюбили.

Она на секунду смотрит на меня, потом снова возвращает взгляд на Зака. Хочет, чтобы все её полюбили? А почему мне так хочется, чтобы речь шла только обо мне?

— Попробуешь и скажешь, что думаешь? — Она протягивает ему блюдо.

— Конечно. — Зак ставит сумку, берёт соус и подносит к носу.

Я смотрю, как раздражение во мне нарастает с каждой секундой. Когда они вообще успели так сдружиться? Мы с трудом находим время даже просто на обед — о каком «подружиться» вообще речь? Особенно у Тэйтум: она ведь обслуживает завтраки, обеды и ужины.

Это всё не складывается, если только они не встречались вне кухни. Я сжимаю кулак и упираю его в бедро — пусть хоть это ощущение удерживает меня в реальности. Я не ревную Зака. У меня нет причин ревновать Зака.

Зак нюхает соус с таким усердием, будто он ищет кролика, как гончая. Потом макает палец и пробует.

Морщится, лицо кривится.

— Ох... — наконец говорит он. — Это... — Он прочищает горло и сглатывает. — Это что — лимон?

Тэйтум смотрит на него широко раскрытыми глазами, будто невинная душа.