Арабелла подбежала к нему, требуя от него своей доли его внимания, и граф Кэррингтон отдал Карла Алисе со словами:
— Долго не задерживайся в парке, милая. Ребенок еще слишком мал, и недавно перенес серьезную болезнь.
— Я только соберу первоцветы, — госпожа Мейбелл их очень любит, — и потом мы с Карлом вернемся в дом, — сказала ему юная няня.
Альфред одобрительно кивнул ей головой — идея порадовать Мейбелл весенними цветами понравилась ему, и Алиса, положив мальчика в плетеную корзину, стоящую на парковой скамье, принялась собирать цветы, выглядывавшие из-под талого снега.
Арабелла увлекла отца дальше по парковой дорожке, желая показать ему дупло дуба, в котором жил ручной ворон Уинтвортов Лорд Лауд. Альфред вслушивался в ее оживленное щебетание, и чувство безграничной любви и счастья все больше начинало наполнять его сердце. Теперь его былой отказ от Мейбелл представал перед ним еще большей ошибкой, чем прежде. Ему следовало жениться на ней сразу же, как только к нему вернулось его былое положение в обществе хотя бы ради этой чудесной девчушки, которая без труда вертела им как хотела. Он должен был узаконить Арабеллу, плоть от плоти своей, и в награду получить возможность наслаждаться ее безотчетной любовью к нему.
После визита к важному ворону дочурка потребовала, чтобы он рассказал ей сказку. Альфред, не в силах устоять перед ее просительной улыбкой, принялся что-то говорить ей о волшебных единорогах. Арабелла слушала, затаив дыхание, и ее безмолвное восхищение было для него лучшей наградой. Еще никогда графу Кэррингтону не сопутствовал такой успех от его выступления, и он готов был рассказывать ей чудесные истории хоть целый день. Но их общение прервала старая Дженни, которая увела девочку и Клауда купаться.
Альфред подумал со щемящим чувством о том, как хорошо было бы, если Мейбелл прошлась с ним сейчас по прекрасному парку, исполненного обновления природы. Тогда они забыли бы обо всем на свете от счастья взаимной любви, среди деревьев с лопнувшими почками и появляющихся из-под земли цветов. Однако доктор Харви продлил заточение Мейбелл еще на неделю, и часто заставлял ее пить снотворное для восстановления ее сил. Альфреду оставалось утешаться только надеждой на скорое воссоединение с любимой, которое уже явно было не за горами. Он думал о желанном свидании, не замечая, как идет время, и его грезы прервало неожиданное появление насмерть перепуганной Алисы, стремительно бегущей к усадьбе. Девушка машинально прижимала к груди падающие из ее руки первоцветы, плохо соображая, что она делает.
— Алиса, что случилось⁈ — встревожено спросил граф Кэррингтон.
— Ох, милорд, из кустов орешника появился огромный волк. К счастью, я была далеко от него, и он меня не заметил, — затараторила юная крестьянка.
— А Карл? — воскликнул Альфред, меняясь в лице при мысли об опасности, которая грозила несмышленому ребенку.
Тут запаниковавшая девушка вспомнила о доверенном ей малыше, и в отчаянии всплеснула своими руками, окончательно рассыпая собранные ею цветы.
— Мой маленький господин! Его, наверное, уже съело серое чудовище!!! — в отчаянии запричитала она, и крупные как жемчуг слезы появились на ее светлых ресницах.
— Алиса, беги в усадьбу за подмогой, а я пойду за ребенком и постараюсь отбить его у зверя, — резко произнес граф Кэррингтон.
Решительный тон графа словно вселил решительность в пугливую девушку. Она кивнула в знак понимания головой, и во весь дух помчалась к поместью звать на помощь. Альфред же побежал в сторону скамьи, на которой он в последний раз видел мальчика. Никогда еще он так быстро не бежал стремительно, отчаянно, на разрыв сердца. Страх не успеть изо всех сил подгонял графа Кэррингтона, и немыслимая скорость туманила его взгляд. Проклятая скамейка все не появлялась и не появлялась, словно ее местонахождение заколдовали шаловливые эльфы.
Альфред уже в ужасе подумал, что он ошибся в выборе дорожки, когда перед ним предстала вожделенная плетеная корзина с ребенком. Также увидел он волка, медленно приближающегося к скамье. Это был молодой трехлеток; голод и недостаток жизненного опыта заставил его забыть об осторожности и рискнуть попыткой найти добычу возле большого скопления людей. Зверь, конечно, не видел ребенка за плетеным бортом, но запах нежной плоти будоражил его, заставляя в предвкушении пищи раздувать свои ноздри и искать источник заманчивого запаха. Граф Кэррингтон с одного взгляда оценил ситуацию — спасти Карла можно было, если отвлечь внимание волка на себя самого. И Альфред открыто выступил вперед, доставая из пояса заряженный пистолет. Но он недооценил быстроту реакции оголодавшего и обозленного хищника. Едва под шагами мужчины хрустнули сломанные сучья деревьев, как волк молниеносно повернулся в сторону неожиданно появившегося противника. Его губы злобно задрожали, шерсть на шее и плечах поднялась дыбом, когти судорожно впились в снег, и все тело изогнулось, приготовившись к прыжку. Альфред не успел выстрелить, волк набросился на него, и его клыки сжали правую руку графа Кэррингтона, выронившего пистолет. Человек и животное покатились по снегу, яростно отстаивая свое право на жизнь, пока не столкнулись с комелем старого орехового дерева. Искусанной рукой граф Кэррингтон сжал волчью пасть, не давая зверю впиться себе в горло. Глаза волка горели сатанинским огнем, все его существо было объято желанием выиграть эту схватку за существование с царем природы — с человеком. Однако ему пришлось иметь дело с противником, которого воодушевляла самая могущественная сила на свете — любовь. Альфред не хотел погибать, когда его ожидало счастливое воссоединение с возлюбленной Мейбелл, и не хотел отдавать сына своей любимой женщины прожорливой серой твари. Собравшись с силами, он придавил молодого волка к земле, несмотря на свои многочисленные раны, сдавил его за горло и начал душить своими сильными тренированными пальцами. Хищник отчаянно сопротивлялся, но Альфред прижался лицом к волчьей шее и не отпускал его. Через пять минут все было кончено, зверь дернулся в последний раз и затих. Шатаясь, Альфред поднялся и выплюнул изо рта волчью шерсть. Его слух привлек плач ребенка — маленький Карл испугался, что он так долго остается в одиночестве, и протест его маленького сердечка против всеобщего невнимания выразился в непрерывных отчаянных слезах.
— Сейчас, малыш, потерпи немного, — пробормотал Альфред, направляясь неверными шагами к скамье. У него хватило сил добрести до скамьи и взять ребенка на свои окровавленные руки. Мальчик тут же умолк, едва только почувствовал заботу большого и могущественного существа, и даже довольно задрыгал ножками. Альфред прижал ребенка к себе, опасаясь, что из ближайшего леса могут появиться собратья убитого им хищника.
К счастью, скоро к ним подоспела помощь, ведомая Алисой. Когда Альфред уже начал терять сознание от многочисленных ранений и связанного с ними болевого шока, к нему поспешно подошли его слуги, вооруженные как ружьями, так и мощными дубинками. Они быстро соорудили из своих плащей носилки для окровавленного графа Кэррингтона и понесли его в усадьбу Уинтвортов. В доме за пострадавшего лорда Эшби взялся доктор Саймон Харви. Ему пришлось в спешном порядке зашивать глубокие рваные раны графа Кэррингтона на руке и на боку, причем граф потерял столько крови, что Харви начал думать, что его пациент не выживет.
Доктор запретил говорить молодой леди Уинтворт о том, что ее жених получил смертельные ранения в схватке с волком; и похорошевшая и посвежевшая Мейбелл вышла из своего многодневного заточения в спальне, не сомневаясь в скором возвращении Альфреда к ней. Ей сказали, что дела заставили его спешно уехать от нее, и девушка рассчитывала увидеть его перед намеченной свадьбой.
В ожидании любимого она занялась своим свадебным нарядом, помня, что по традиции в нем должно быть что-то старое, что-то новое, нужно заимствовать чужое и иметь в своем наряде что-то голубое. Мейбелл выбрала алмазную брошь — женщины в роду Уинтвортов традиционно цепляли ее к своему подвенечному платью. Новыми у нее оказались туфельки, в которых она намеревалась идти к своей предстоящей семейной жизни. Ее дальняя родственница леди Бренуэлл прислала ей свой кружевной веер, призванный отмахивать от новобрачной все грядущие беды и неприятности. А в отобранной Мейбелл ленте голубой цвет символизировал ее верность и преданность любимому. В 17 веке для английских невест не было каких-либо ограничений, и они одевались в соответствии со своим вкусом и желанием. Хотя обычно в день свадьбы старались одеться понаряднее, вдовы, выходящие вторично замуж, могли облачиться также в черное или коричневое платье. Под запретом был только зеленый цвет; считалось, что шаловливые человечки из страны эльфов могли напакостить невесте, осмелившейся надеть одежду их цвета. Безнаказанно надеть зеленое платье в день свадьбы могли только колдуньи, но молодая леди Уинтворт вовсе не хотела для себя такой сомнительной славы. Мейбелл задумала надеть то платье, которое было на ней в день ее несостоявшейся казни, считая его счастливым для себя, но при этом она хотела переделать его и дополнительно украсить брюссельскими кружевами.
