– Раз уж мы с тобой в качестве модели стали сравнивать Кап-Тартар с лесным озером, то твоё предположение, грубое и как будто несерьёзное, похоже на правду. Но, повторюсь, это модель. Нечто подобное, но не совсем реальное.

– Даже модель… Пусть даже это будет модель. Но как такое может быть? Ведь время можно представить как последовательность событий.

– Ну и что?

– А если оно там… э-э… стареет или застаивается, поскольку, по сути своей, практически не течёт, то… – Иван сокрушённо покрутил головой, не зная как выразить свой вывод из всего сказанного. – То и последовательности, значит, может не быть… Что тогда с ними, людьми, которые там, происходит? Если представить замедление времени? Растягивание или убыстрение событий?

– Вернее, смешение, но об этом попозже. Видишь ли, временной канал, пробитый Пектой… Возможно, это тот канал, так как подобные руины встречаются как будто нередко, но в них нам… ходокам-современникам, вход заказан. Не пройти. О них известно со старых времён, Может быть, ты сможешь понять принцип вхождения в эти каналы в нашем периоде времени. И, надеюсь, войдёшь. Этот же временной канал, что образует Кап-Тартар, разрушается, и по его временной протяжённости из будущего в прошлое или наоборот, то есть вдоль него в некоторых местах образуются озёра времени, а в других – струйки его.

– Цепочка?

– Всё может быть, но мы знаем только Кап-Тартар.

– А Фиман?

– Это часть Кап-Тартара. Да и в Кап-Тартар ходят не для того, чтобы посетить Фиман… Ходят, естественно, и ради его посещения, но редко кто. Ходят лишь в сам Кап-Тартар в целях собственного омоложения.

– Вы… это… шутите?

Видя отваливающуюся от удивления челюсть ученика, Симон весело рассмеялся.

– Нет, Ваня. Это, если можно так сказать, жуткая правда.

– И Вы?..

– И я. Помнишь наш разговор о моём возрасте? Ты ещё сказал, что я выгляжу моложе моих лет?

– Конечно, помню.

– Тогда я тебе сказал, скажем так, не всю правду. Мне, если считать по обычным меркам, уже лет восемьсот… Или много больше.

– Вот-это-да-а…

– А как же иначе, Ваня? Мы ходим во времени, а в настоящее возвращаемся, когда здесь пролетело всего ничего времени, несколько часов, а то и минут.

– То есть я за эти полгода ходьбы во времени постарел лет на пять?

– Постарел, само собой. Но не совсем так. Дорога времени имеет свойство компенсировать нам годы, но, к сожалению, не все. И ты физически постарел за счёт ходьбы раза в два, быть может, и того меньше. Примерно на год.

Иван перевёл дух.

– Успокоили. А я в последние дни начал об этом задумываться. Думаю, болтаюсь где-то в прошлом, а здесь жизнь моя укорачивается неимоверно. А Кап-Тартар, значит, не только компенсирует, но и подвигает вспять? Но как?

Симон выпрямился, потянулся спиной.

– Кто знает, Ваня? Я нет. Да и никто, наверное. Кроме предположений и мифических объяснений. Но за этим следует обращаться к Камену. Он у нас мастер сказки рассказывать.

– Кто? Камен? Да из него путного слова не вытянуть. У него на устах одни проклятые верты, балбесы и придурки… Иногда, правда, он будто просыпается и начинает говорить трезво. Но и тогда не всё понятно, а то и неприятно.

– Но-но, Ваня! Ты просто плохо знаешь своего Учителя. Не спорь!.. Чтобы узнать, что собой представляет Кап-Тартар, тебе надо туда сходить.

– В Фиман?

– Дался тебе этот Фиман, – недовольно сказал Симон и отрезал: – В Кап-Тартар!

– Я не хотел…

– Ладно тебе. – Симон встал. – Когда проснётся Камен, поговори с ним. Потом все вместе и сходим. Мне хочется посмотреть, – у него на лице появилось ребячливое выражение, так дети реагируют на новую игрушку, – как ты пройдёшь в Кап-Тартар.

– Мне тоже, – не остался в долгу Иван.

Симон как всегда уходил в дверь, а не исчезал в поле ходьбы на глазах у ученика…

Сарый, кротко поглядывая на сборы Ивана, завтракал: пил чай и заедал пряниками.

Иван вертел в руках правый сапог и сокрушался: каблук сбился, а носок побелел от стёртостей, словно его присыпали мелом.

«Симон вот говорил, что поле ходьбы нам компенсирует возраст, – думал он, – а почему тогда сапоги так быстро изнашиваются?»

Спросил о том Сарыя. Тот промолчал.

– И рюкзак тоже… – продолжал ворчливо Иван.

От Учителя он и не ожидал какого-либо ответа, просто делился мыслями. А с кем ему было делиться в квартире, где их было только двое?

– Смотри. А ведь совсем недавно новеньким и синеньким был… Да и ветровка моя!.. Ты только посмотри, Учитель. Ноги об неё вытирали, что ли? – продолжал бурчать Иван, рассматривая куртку на вытянутых руках. Она из-за долгой носки приобрела буроватый цвет и в некоторых местах протёрлась или порвалась до дыр. – В такой ветоши людям на глаза показаться стыдно. Я её теперь в реальном мире стараюсь снимать, чтобы окружающих не вводить в заблуждение, что я не нищий какой-то, а… эта… то есть я, ничего ещё себе. Снимаю и засовываю её в рюкзак поглубже… Сам видишь, какая она. Выбросить бы её, а не могу. Привык к ней. Удобная и надёжная. К тому же…

– Это у тебя, Ваня, врождённое, – подал голос Сарый, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Что врождённое? – не понял ученик и застыл с ветровкой в руках в ожидании объяснений.

– Старьё носить… Под нищего себя чистить.

– Я?.. Да я…

Учитель попал в самую больную точку Толкачёва.

Вечный, как ему казалось, поборник внешнего лоска, в душе он с трепетом признавал вещи, послужившие ему сполна. Вся его небольшая кладовка была до отказа забита ненужными ему пальто, куртками, изношенными рубахами и обувью. Такую свою, не скаредность, по его представлениям, а трепетную любовь к старым вещам он объяснял рачительностью. На самом же деле это был хлам, ненужный, так как никогда уже ему не понадобится.

И Сарый назвал всё это своим именем – врождённое. Оттого Ивану так и не удалось что-либо сказать на заявление Учителя.

– Ты не якай, – в голосе Сарыя явно проскальзывала скука, – а выброси всё это на помойку и купи новое… Укради, в конце концов… Уведи у кого-нибудь нужное тебе из-под носа… Что ты, Ваня, изображаешь из себя такого… серьёзного и щепетильного? В твои-то годы и при твоих возможностях?..

– Учитель!.. – воскликнул в смущении Иван.

– Что учитель? Потому и Учитель! Ведь говорил уже тебе: как ты живёшь? Бестолково, неинтересно, по-стариковски.

– Я?! – задохнулся Иван от несправедливых упрёков. – По-стариковски?

Он вытаращил глаза на внешне невозмутимого Сарыя – и вдруг, против воли и услышанного, рассмеялся.

Сарый важно кивнул головой: согласился с его реакцией на свои слова.

– Естественно, смешно. Ты, Ваня, слегка помешался на ходьбе во времени. А когда ты жить собираешься? По-человечески, я имею в виду?

– Но Учитель… Не воровать же мне, как ты призываешь. И потом… Ты же сам…

– Ты на меня не смотри и не примеряй на себя. Я что? Беженец из своего времени и мира. Я свой кимер исползал вдоль и поперёк, а он у меня с клювик колибри по сравнению с твоим. Ты-то у нас кто? КЕРГИШЕТ! А кому много дано, с того ещё больше спросится. Мне тебя вразумлять будто бы не пристало, но ведь ты, Ваня, совсем недавно жил полнокровной жизнью, а сейчас скачешь по времени, что блоха по спине шелудивой собаки. Кто случайно мимо прошёл, на хвост того ты и вскочил. А зачем, сам, наверное, не знаешь. Да, похоже, и узнавать не хочешь… Туда прыгнул, сюда отскочил, здесь выскочил… А-а… – словно о чём-то безнадёжном неопределённо закончил свою тираду Учитель.

Пристыженный и в равной степени возмущённый словами Учителя, Иван даже не услышал короткого звонка в дверь.

– Иди, открой, – подсказал Сарый и, тяжело вздохнув, потянулся за очередным пряником. – Симон, наверное, пришёл.

Симон привёл с собой дона Севильяка и нелепого вида человека – от надетой на него одежды. Его как будто только что вырвали из какого-то не менее странного, как и его одеяние, спектакля. На нём была надета длинная, в складках белая хламида. Длинные, тщательно расчёсанные крашенные в неопределённый – не то в травяной, не то в серый – цвет волосы, полностью скрывали его лицо. На шее почти до пупа висела толстая, тяжёлая золотая цепь с вкрапленными крупными алмазами; от них даже в полутёмной прихожей во все стороны красиво прыскали радужные лучи.