Да и какой смех, когда глаза от тяжести пучит?

– Пошли! – прохрипел за его спиной Делес, и они стали на дорогу времени.

До барьера, ставшего на пути аппаратчиков, которого Иван не ощущал, не видел, не осмысливал даже, было всего несколько шагов. Они одолели их, хотя и на полусогнутых в коленях ногах, быстро.

Потом началось…

Трудно судить, что это было. Для Ивана барьер не существовал, и он двигался в поле ходьбы нормально, а вот с Делесом творилось что-то не понятное. Оглянуться ходок не мог, да и, оглянувшись, наверное, ничего бы не увидел бы. Зато все эволюции, происходящие с напарником, сказывались на его шее и руках непосредственно.

Делеса там, за ним, раскачивало и мотало во все стороны как на волнах, дёргало так, что Ивану порой приходилось упираться с бычьим напряжением, наклонив голову вперёд, и доставая ею почти до земли, чтобы ценой неимоверных усилий сделать очередной шаг и протащить за собой аппаратчика сквозь упёршееся время.

Представляя, уже после возвращения домой, весь путь, пройденный для преодоления барьера, Иван не насчитал и двадцати мелких шагов или всего несколько сот лет для реального мира, но зато каждый шаг давался с тройной перегрузкой.

И так шаг за шагом…

И всё-таки из ямы они выбрались. Преодолели барьер!

Почему он возникал для аппаратчиков на границе сто четвёртого тысячелетия до нашей эры, Иван так никогда толком и не узнал. Но ведь что-то было…

Делес после преодоления барьера и проявления в реальном мире совершил, по всей видимости, необыкновенный поступок в своей жизни. Скинул брёвна, кинулся к Ивану, полу обнял его за болезненно горящие от усталости плечи и жарко сказал:

– Спасибо!

«Вот! Заслужил!» – гордо выпрямился Иван.

Впрочем, каждый из них искренне благодарил его.

Иван сделал заключение: в обычной обстановке своего времени они, конечно, вполне нормальные люди. Разгорячились же они от воздуха кратера в прошлый его приход. А нынешнее отношение к нему, так на это, возможно, наложили отпечаток экстремальные условия, да ещё мысль о единственной возможности вырваться из временной ловушки с помощью кого?.. Пращура!

Это так, как если бы у современника Ивана отказал мотор машины где-то посредине безлюдной дороги, а к нему подходит казак Запорожской Сечи времён ещё Иоанна Третьего и запросто предлагает посмотреть, что там с мотором, и берётся починить его. Но водитель-то машины прекрасно осведомлён о способностях такого человека из прошлого.

«Хорош сюжетец», – умилялся сам себе Иван.

Впрочем, он понимал зыбкость своих рассуждений, ибо они могли быть плодом его фантазии.

И что они о нём думали – их забота.

Главное – дело сделано!

Иван без особого сожаления помахал аппаратчикам рукой вслед и потихоньку поплёлся в своё настоящее.

«Всё! – думал он нехотя, но расчётливо. – Ходьбу во времени пора побоку. А то чёрт-те что со мной творится. Уж скоро полгода, как я с дороги времени не схожу. Да что мне, делать больше нечего, как за аппаратчиками мотаться? В будущее, которое мне не по душе, заглядывать? С полоумным Солом водиться?»

Путь к дому длинный. Много чего передумал Иван. Стих даже какой-то дурацкий сочинил:

Я во времени ходок,

Да во время не ходок.

Лучше уж прорабом быть,

Чем во времени ходить.

Во всё горло орал-пел его на дороге времени, припевая отпетое ещё в студенческие годы: – Чечевица с викою, а я сижу, чирикаю…

Всё именно так и было.

Все так и было…

Чем дольше Радич смотрел остановившимися злыми глазами на Владимира, тем пунцовее становилось его гладкое откормленное лицо. Казалось, кровь вот-вот брызнет через ненадёжную защиту кожи на щеках. Зато Владимир, наливаясь обжигающе слепой ненавистью, бледнел скулами и лбом, а остальные части его лица приобретали жёлто-пергаментные оттенки, поражая безжизненностью.

Радич, поджав ноги в мягких сапожках, сидел на пышных атласных подушках в парадном одеянии эмира, Владимир же стоял напротив него в когда-то белых, а сейчас грязно-серых изжёванных брюках, едва достигающих щиколоток его тонких безволосых ног, и в тёмно-зелёной измятой же футболке с короткими рукавами – маленький, жалкий и остервенело злой.

Рядом с ними по залу ходил, посматривал на них и бес стеснительно посмеивался Арно.

Он чувствовал себя прекрасно, сторонним зрителем, коему хотя и не было известно, чем закончится начавшийся спектакль, но который, Арно был уверен наверняка, каков бы ни был конец разыгрываемой трагикомедии, в зрительном зале непременно вспыхнет свет. Он, удовлетворённый увиденным и услышанным, легко и непринуждённо встанет, получит в гардеробе пальто и шляпу, после чего, не торопясь, пойдет домой, иногда, правда, крутя головой при воспоминании о самых неожиданных ситуациях, возникавших на сцене.

А посему как зритель он не очень-то принимал к сердцу и негодование Радича, и ненависть Владимира. Они не столько его волновали, сколько развлекали.

На дорогих столах, поставленных в зале здесь и там, томились лотки и подносы со свежими фруктами и разными лакомствами. Арно, вполуха слушая разрастающуюся перебранку между ходоками, переходил от стола к столу и, сытый, небрежно и нехотя отщипывал упругую виноградинку, либо отламывал рассыпчатый и пахучий ломтик сладкой дыни, а то и надкусывал налитые соком груши и краснощёкие яблоки, бросал в рот горьковатые миндалики.

Персики и гранаты он не любил. Выросший ближе к северу в семье, где экзотические фрукты практически не появлялись, он никак не мог к ним привыкнуть. Восточные всевозможные сладости также обходил стороной: они ему приедались сразу, стоило только на них посмотреть.

– Ты! – выкрикнул с надрывом Радич, помогая себе движением локтей упёртых в бока рук. Арно от неожиданности прикусил себе палец, а Джозеф продолжал неистовствовать и разоблачать: – Это ты упустил дона Севильяка! Проморгал! А он ушёл у тебя из-под носа! И мне жаль, что он прежде не свернул тебе шею!

Владимир вздрогнул тщедушным телом и шмыгнул носом от ярости и обиды.

– На меня напали! – Казалось, он собирался заплакать. – Их было несколько, а я один… Один! А вы бросили меня. Сволочи!

«Здорово ему от КЕРГИШЕТА досталось, – с уважением о Толкачёве подумал Арно, – если этому подонку показалось множество нападавших на него». Впрочем, этот подонок мог сказать и для красного словца, чтобы набить себе цену.

– Ладно, – вдруг успокоился Радич и проговорил, подчёркнуто безразличным тоном: – Ты нам не нужен. Можешь убираться на все четыре стороны и в любом направлении во времени. Но если захочешь к нам вернуться, то дона Севильяка найди. Ищи, спрашивай, кого хочешь, стреляй, если понадобится… Забери вот свои игрушки… – Радич брезгливо подтолкнул ногой к Владимиру недавно отобранные у него разнокалиберные пистолеты. – И помни, я тебя достану в любой щели, куда бы ты ни забился… Пошёл вон!

Владимир жадно схватил оружие и воровато рассовал его по карманам брюк.

– Я его найду! – пообещал он с угрозой. – Он у меня ещё…

Всхлипнул.

На его хищном мелком и некрасивом асимметричном лице обозначились и заходили желваки, потянувшие кожу со щёк, делая его ещё некрасивее и ещё больше похожим на страшную маску.

Когда Владимир стал на дорогу времени, Радич разочарованно проговорил, обращаясь к Арно:

– Уж который раз думаю, не зря ли мы затеяли всё это? Жить бы себе как прежде, и голова не болела бы от таких идиотов, как Владимир. И откуда они такие берутся?.. – Радич подпёр подбородок рукой, заговорил, размышляя: – Ведь для него всё, что могли, мы сделали. Хочется пострелять – мы разрешили его от бремени запретов. Захотелось ему получить женщину – так бери любую из моего гарема… Да и другие… из наших… тоже крутят нос… Тоже чем-то обижены. Хвосты свои вонючие неизвестно отчего поднимают.

– Так плюнь на них, – посоветовал Арно, довольный удачно ввер-нутым предложением. Он отправил в рот очередную порцию даров садов и огородов, договорил: – А Кристофера и остальных выпусти…